— Законная самооборона.
Он улыбнулся.
Настояще.
И Ася вдруг поняла, что хочет запомнить этот момент: не задержание Кравцова, не показания, не кольцо на пальце даже, а Дамира, улыбающегося ей у лестницы в доме, который больше не был мавзолеем боли. Мужчину, который всё ещё оставался сложным, опасным, упрямым, но уже не прятался за прозвищем. И себя — женщину, которая пришла сама.
Она наклонилась и поцеловала его.
Коротко.
Потом чуть отстранилась.
— Пойдём, муж.
— Звучит властно.
— Привыкай.
— Зато жена у меня вредная, — повторил он тише. — Не соскучусь.
— И не надейся.
На следующий день первые крупные издания вышли с заголовками о пересмотре дела Воронцовых.
Через неделю суд официально принял к рассмотрению пакет по поддельным подписям и махинациям с банкротством. Через две — Климов дал закрытые показания, подтвердив, что Рустам и Елена пытались вывести документы и организовать безопасный уход. Через месяц имя Рустама впервые прозвучало в официальном заявлении не как участника сомнительных схем, а как человека, чьи подписи могли быть подделаны, а действия — направлены на предотвращение преступления. Дамир слушал это заявление молча, держа Асю за руку так крепко, что она потом сказала: “Ещё немного — и мне понадобится отдельная реабилитация пальцев”. Он ответил, что виноват, но не отпустил сразу.
Милана дала показания.
Не героические. Не чистые. Со слезами, попытками смягчить свою роль, срывающимися обвинениями в сторону Ларисы и отца, но дала. Её контракты не вернулись. Светское общество, быстрое на поклонение и ещё более быстрое на расправу, нашло себе новых идеальных девочек. Ася не спасала сестру. Не добивала. Иногда ей было жалко Милану. Но теперь жалость жила отдельно от обязанности. Это оказалось взрослым, трудным и правильным.
Лариса держалась дольше всех.
До тех пор, пока Мельников не передал следствию фрагмент переписки о “семейном архиве Е.А.” и “слабом звене через дочь”. После этого её лицо на очередной фотографии у здания суда стало впервые не злым, а пустым. Словно женщина, которая всю жизнь умела ставить мягкий палец на чужую боль, вдруг поняла, что боль больше не слушается.
Отец старел быстро.
Ася видела его дважды. Оба раза — в коридорах официальных учреждений. Он пытался поймать её взгляд. Она не отворачивалась. Но и не подходила. Однажды он произнёс тихо: “Ася”. Она остановилась. Он хотел что-то сказать, но снова не смог. Она подождала несколько секунд и пошла дальше. Не из жестокости. Просто больше не жила в ожидании его слова.
Квартира матери стала её местом.