Не заплакала.
Слёзы как будто ушли глубже, туда, где был мамин голос. Кравцов почти достал её. Почти заставил поверить, что ложь может быть формой любви к мёртвой. Но мама сама сказала: не отдавай им свою версию жизни. И теперь Ася понимала — не только свою. Её версию тоже. Елену Андреевну нельзя больше отдавать Кравцову, отцу, Ларисе, даже Дамиру. Никому.
— Нужно сообщить Дамиру Сергеевичу факт встречи, — сказала Ставицкая осторожно.
Ася кивнула.
Достала телефон.
Пальцы всё ещё дрожали, но сообщение она набрала сама:
“Кравцов вышел на меня. Встреча была под записью, со Ставицкой рядом. Он предлагал сделку: оригиналы и развод в обмен на чистую версию смерти мамы. Я отказалась”.
Она смотрела на текст долго.
Потом добавила:
“Он боится диктофона. И тебя. Но больше всего — правды о себе”.
Отправила.
Ответ пришёл не сразу.
Когда экран загорелся, Ася почти боялась читать.
“Ты в безопасности?”
Она закрыла глаза.
Вот он. Дамир. Не “что он сказал?”, не “где встречались?”, не “почему не предупредила?”, не “ты должна была”. Сначала безопасность. Но теперь это слово не прозвучало клеткой. Может быть, потому что он спросил, а не приказал.
Она ответила:
“Да”.
Через минуту:
“Спасибо, что сказала. Я не буду спрашивать больше в сообщениях. Если захочешь — приеду туда, куда скажет Ставицкая. Если нет — буду ждать рабочего отчета”.
Ася смотрела на экран, и что-то внутри снова болезненно сжалось.
Он учился.
Невыносимый человек. Опоздавший человек. Виноватый человек. Учился.
Она не ответила сразу.
Потом написала:
“Пока рабочий отчет. Личное позже”.
Ответ:
“Принято”.
И всё.
Никакого давления.
Никакого “Ася”.
Никакой попытки пролезть в трещину.
Машина тронулась.
За окном город был обычным: люди переходили улицы, кто-то нёс кофе, кто-то ругался по телефону, женщины поправляли шарфы, машины стояли в пробках. Никто не знал, что в ресторане при старом отеле только что респектабельный юрист попытался купить память мёртвой женщины у её дочери. Никто не знал, что дочь почти сломалась. Никто не знал, что отказ иногда звучит не громко, а просто как закрытая папка и шаг к выходу.
Ася прислонилась лбом к стеклу.
Она очень устала.
Но внутри, под усталостью, стояло новое понимание: Кравцов действительно опаснее отца. Отец давил властью. Лариса — заботой. Милана — завистью. Дамир — страхом и правдой, которую не сказал вовремя. А Кравцов давил тем, что человек любит сильнее всего, — желанием уберечь мёртвых от грязи.
И всё же он ошибся.
Елена Андреевна не была чистой версией.
Она была живой правдой.
А живую правду нельзя сохранить, похоронив её второй раз в красивой лжи.