“Не позволяй им решать, кем я была”.
Кравцов как раз это и предлагал.
Решить, кем Елена Андреевна останется для мира.
Достойной женщиной — по его разрешению.
Чистой — потому что грязь спрячут.
Уважаемой — потому что правда не выйдет.
Но если достоинство зависит от того, сколько лжи положили поверх могилы, это не достоинство. Это витрина. Как Милана. Как Лариса. Как отец с его семейной репутацией. Мама не нуждалась в их витрине. Мама боялась, ошибалась, встречалась с Рустамом, прятала документы, хотела уйти, оставила дочь в доме слишком долго, записала голос на старый диктофон и всё равно была достойной. Не потому, что Кравцов сделает версию чистой. А потому, что правда о ней была живой, сложной и её собственной.
Настоящая память не нуждается во лжи.
Ася выпрямилась.
Кравцов заметил перемену почти сразу. Его взгляд стал чуть внимательнее.
— Вы правы, — сказала она.
Он не расслабился.
Умный.
— В чём именно?
— Люди будут пачкать маму. Обязательно. Отец уже пытался. Лариса пыталась. Милана повторяла то, чему её научили. Вы сейчас тоже пытаетесь. Кто-то скажет, что мама была любовницей. Кто-то — что соучастницей. Кто-то — что сумасшедшей. Кто-то — что сама виновата, потому что не ушла раньше. Да. Это будет.
Кравцов молчал.
— И я боюсь этого, — продолжила Ася. — Очень. Боюсь, что её голос станет файлом в деле. Боюсь, что чужие люди будут слушать, как она говорит мне “я люблю тебя”. Боюсь, что кто-то, вроде вас, будет взвешивать её страх как юридический факт. Вы правильно нашли место. Мама для меня святая.
— Тогда…
— Нет.
Она сказала это негромко.
Но в этом “нет” не осталось дрожи.
— Вы предлагаете мне не защитить её память. Вы предлагаете запереть её в вашей версии. Снова. Только теперь красиво. Чтобы она осталась “достойной женщиной” не потому, что была достойной, а потому что вы позволили не рассказывать, как её убивали репутационно и физически. Но настоящая память не нуждается во лжи, Борис Павлович. И если кто-то испачкает её имя, это будет говорить не о ней. Это будет говорить о тех, кто пачкает.
Лицо Кравцова изменилось впервые по-настоящему.
Совсем немного. Но маска дала трещину.
— Вы молоды, — сказал он. — И сейчас говорите красиво. Потом будет больнее.
— Уже больно.
— Будет грязно.
— Уже грязно.
— Вы потеряете контроль над историей.
— Контроль над историей был у вас одиннадцать лет. Мне не понравилось, что вы с ним сделали.
Он откинулся на спинку стула.
— Значит, отказываетесь?
— Да.
— От чистой версии смерти вашей матери?
— От вашей версии.
— От защиты её репутации?
— От торговли её репутацией.