— Вот и не звони, пока не можешь, — сказала она. — Телефон не печка, без него не замёрзнешь. Хотя иногда кажется наоборот.
После чая Надежда Павловна ушла к себе, оставив ключи, чистое бельё, банку варенья и строгий приказ стучать в стену, если что-то понадобится. Женщина-охранник осталась внизу, как будто случайно курила у подъезда, хотя не курила. Ася заметила это из окна кухни через десять минут. Темное пальто, ровная осанка, взгляд на улицу. Независимая служба Ставицкой? Да. Наверное. Но ещё через полчаса во дворе появилась другая машина. Серая. Неприметная. Она припарковалась у соседнего дома, в ней сидел мужчина, который слишком старательно не смотрел на подъезд.
Ася узнала не лицо.
Привычку.
Люди Дамира умели быть незаметными именно так — чуть слишком правильно.
Злость вспыхнула мгновенно.
Она схватила телефон, открыла чат с Дамиром. Последнее сообщение было от него ещё до всего: “Грановский нашёл ещё одну связь по Климову. Обсудим утром”. Глупое, обычное, почти семейное сообщение из вчерашней жизни. Ася смотрела на строку ввода, потом набрала:
“Убери своих людей”.
Палец завис над отправкой.
Она удалила.
Снова набрала:
“Если ты думаешь, что охрана под окнами — это не контроль, ты ничего не понял”.
Удалить.
Снова.
“Я вижу машину”.
Отправила.
Ответ пришёл не сразу. Эти тридцать секунд оказались мучительными. Она успела представить, что он будет отрицать. Или скажет, что это не его. Или напишет “это безопасность”. Или, хуже, “я не могу иначе”.
Наконец экран загорелся.
“Вижу. Уберу”.
Ася перечитала.
Коротко.
Слишком коротко.
Через минуту машина завелась и выехала со двора.
Женщина-охранник от Ставицкой осталась.
Телефон снова завибрировал.
“Останется только охрана, выбранная Ставицкой. Я не буду знать маршрут и смены. Прости”.
Ася смотрела на это “прости”.
И злилась ещё сильнее.
Потому что он сделал правильно. Снова. Поздно, но правильно. Не начал объяснять. Не стал спорить. Убрал своих людей. Оставил независимую охрану. Извинился. И тем самым снова лишил её простого образа злодея, за который можно было бы держаться, чтобы не скучать по нему.
Она не ответила.
До вечера она пыталась существовать без семьи и без Дамира.
Это оказалось странным занятием.
Свобода не запела. Не расправила крылья. Не принесла с собой красивого чувства “я справилась”. Она стояла посреди маленькой кухни в старой квартире матери и не знала, куда поставить чашку. Переоделась в свитер, который Тамара Петровна положила в сумку, и разозлилась, обнаружив контейнер с сырниками. Потом всё-таки съела один холодным, стоя у окна. Потом открыла шкаф, увидела мамины старые тарелки и закрыла обратно. Потом прошла в комнату, сняла ткань с дивана, села — и тут же встала, потому что сидеть было невозможно. Места в квартире было мало, а одиночества — слишком много.