Дом Воронцова был большим, тёмным, опасным, наполненным прошлым. Но за последние дни в нём появились звуки: шаги Тамары Петровны, голос Дамира за дверью, звонки Грановского, треск камина, короткие фразы Артема, шорох бумаг, их ссоры, их смех, их дыхание ночью. Здесь было тихо так, что слышно, как холодильник включается и выключается. Тишина была не мирной. Она была пустой.
Ася включила свет в комнате.
На стене висела одна фотография. Не семейная парадная, не студийная, не та, где мама улыбается рядом с отцом. Простая. Елена Андреевна на кухне, молодая, в домашнем халате, смеётся, прикрыв рот рукой. Кто снимал? Наверное, Надежда Павловна. Или сама Ася детскими руками? Фото было чуть смазанным, но живым. Мама не свидетель, не жертва, не участница фонда, не женщина, пишущая письмо в сейф. Просто мама.
Ася подошла, коснулась рамки.
— Я ушла, — сказала она тихо.
Фотография не ответила.
— Не к нему. Не к папе. Сюда.
Мама смеялась на снимке, будто знала больше, чем могла сказать.
— Я не знаю, правильно ли.
Тишина.
Ася опустила руку.
— Я люблю его, — сказала почти без звука. И сразу закрыла глаза, потому что слово наконец вышло. Не в его комнате. Не ему. Не в момент, когда можно было получить ответ. Старой фотографии на стене. — Люблю. И ненавижу за то, что он тоже сделал из меня путь к тебе.
В этом признании не стало легче. Но стало честнее.
Она провела вечер, разбирая квартиру.
Не всю. Невозможно разобрать одиннадцать лет тишины за несколько часов. Но начала. Открыла ящики комода — там лежали старые скатерти, нитки, несколько детских рисунков, перевязанных лентой, коробка с пуговицами. В книжном шкафу нашла мамины книги: романы, справочники по экономике, папку с вырезками, несколько блокнотов с рецептами и домашними расходами. Всё было слишком бытовым, и именно поэтому болезненным. Великие семейные преступления, искусственные банкротства, опасные стройки, скрытые сейфы — всё это казалось огромным и громким. А мама ещё записывала, сколько стоит гречка, и вкладывала между страниц детский рисунок солнца.
Около десяти вечера Ася наконец решилась лечь.
Постель была чистой, пахла порошком и шкафом. Надежда Павловна явно приготовила всё заранее, возможно, много лет назад мысленно повторяя: если придёт, надо будет дать бельё, чай, ключ, не спрашивать сразу. Ася лежала на диване в комнате, смотрела на потолок и чувствовала, как телефон на тумбочке притягивает её взгляд. Дамир не писал больше. Не звонил. Не ломился. Не требовал вернуться. Не присылал Грановского с документом “О временном эмоциональном размещении супруги”. Не послал Тамару Петровну, хотя мысль о Тамаре Петровне с термосом и убийственным комментарием почти вызвала у Аси слёзы.