— Квартира… — начала Ася.
— Цела, — сказала Надежда Павловна. — Не так, как была, конечно. Время не остановишь. Но цела. Твой отец приходил тогда с бумагами, хотел забрать ключи, говорил, что всё решено. Елена перед этим оформила доверенность на меня по присмотру. Не право собственности, нет, таких чудес не бывает. Но доступ, коммуналку, сохранность. Потом юрист её помог кое-что запутать так, что Виктор Сергеевич махнул рукой. Решил, видно, что пустая старая квартира ему ни к чему. Или думал, что без ключа ты всё равно не найдёшь.
— Он сказал, что её продали.
— Врал, — спокойно сказала старушка. — Умел.
Простота этого слова почти сбила с ног.
Врал.
Не “ошибался”, не “хотел защитить”, не “так сложились обстоятельства”. Врал. Надежда Павловна произнесла это так, как люди её возраста говорят о погоде: без драматизма, потому что видели достаточно, чтобы не украшать очевидное.
Она достала из кармана фартука ключ. Старый, простой, с маленьким потемневшим брелоком в форме листика.
— Держи. Это твой.
Ася взяла ключ. Пальцы снова дрожали.
Дверь открылась тяжело, с тем самым звуком, который Ася вдруг вспомнила всем телом: сначала сопротивление замка, потом глухой щелчок, потом тихий скрип петель. Внутри было темно и холодно. Надежда Павловна вошла первой, щёлкнула выключателем. В коридоре загорелась тусклая лампа.
Квартира была маленькая.
Узкий коридор с вешалкой, на которой висел старый мамин плащ — нет, не мамин, похожий, наверное, Надежда Павловна оставила какой-то свой. Кухня справа. Комната прямо. Небольшая ванная. Потёртый паркет. Обои с выцветшим рисунком. Полки. Пыль, которую убирали, но не до музейной стерильности. Здесь не жили, но здесь ждали. Это чувствовалось во всём: в аккуратно накрытой тканью мебели, в занавесках, которые стирали, но редко трогали, в банке чая на кухонной полке, в старом чайнике на плите.
— Я проветривала, — сказала Надежда Павловна. — Раз в неделю приходила. Пыль убирала. Цветы не держала — кто их без человека? Коммуналку платила с того счёта, что Елена оставила. Потом деньги кончились, я сама. Не ругайся, мне немного надо. Всё равно пенсию трачу на ерунду.
— Почему? — спросила Ася.
Голос её почти пропал.
Старушка посмотрела на неё строго.
— Потому что твоя мать мне сказала: “Если Ася когда-нибудь уйдёт не к ним, ей нужно будет место, где она не гостья”. Вот почему.
Ася закрыла глаза.
Уйдёт не к ним.
Мама знала. Не всё, может быть. Не день, не форму, не Дамира, не ночь, после которой дочь положит кольцо на тумбу. Но знала главное: однажды Асе может понадобиться место, которое не принадлежит ни Лебедевым, ни Воронцовым, ни брачному договору, ни расследованию. Место, где она не гостья.