— Сначала, — сказал он глухо.
Ася повернулась.
— Что?
— Сначала. Да. Сначала это было расчетом.
— Не надо.
— Но потом всё изменилось.
— Не надо, Дамир.
— Я должен сказать.
— Нет. Ты хочешь сказать, чтобы тебе стало легче.
Он замолчал.
Она попала.
— Ты хочешь объяснить, что потом увидел меня, что я перестала быть инструментом, что всё стало настоящим, что вчерашняя ночь была не ложью. И, возможно, это правда. Вот в чем ужас. Я даже верю, что потом всё изменилось. Но меня выбрали до этого, понимаешь? С самого начала. Не как женщину. Не как человека. Не как Асю. Как возможность добраться до моей мертвой матери.
Дамир резко выдохнул.
— Ты думаешь, я этого не понимаю?
— Думаю, понимаешь. Но поздно.
— Да, поздно. Я должен был сказать раньше.
— Когда?
— В банке. После письма. После того, как стало ясно, что Елена действительно оставила тебе ключ.
— Раньше.
— Да. Раньше.
— До ночи.
Он побледнел.
Вот теперь удар получила не только она.
— Да, — сказал он тихо. — До ночи.
Комната стала слишком маленькой.
Ася вдруг остро, физически почувствовала собственную кожу. Его рубашка на полу. Смятая простыня. Фотография Рустама. Тумба с телефоном. Сообщение неизвестного номера. Всё стало грязным не потому, что ночь была ошибкой, а потому что к ней не хватало правды. Она сделала выбор, не зная важной части начала. А для Аси, которой всю жизнь подсовывали решения под видом заботы, это было хуже измены. Почти хуже.
— Кто ещё знал? — спросила она.
— Артем знал, что есть информация о возможной подмене. Не знал моих выводов полностью.
— Грановский?
— После свадьбы.
— Тамара Петровна?
— Нет.
— Вера?
— Нет.
Она кивнула.
— Хорошо.
— Что хорошо?
— Хоть кто-то в этом доме узнает, когда я хлопну дверью.
Он напрягся.
— Ася.
— Что?
— Не уходи сейчас.
— А когда мне уходить? По графику? После консультации с юристом? После того, как ты подготовишь безопасный маршрут для женщины, которую сначала использовал как след к документам, а потом решил полюбить осторожно и юридически грамотно?
Он вздрогнул от слова, которое она почти произнесла не как признание, а как оружие.
— Я не решил, — сказал он. — Это не было решением.
— Мне всё равно.
— Нет, не всё равно.
— Не смей говорить, что мне не всё равно.
— Тебе больно именно потому, что не всё равно.
— Да! — сорвалась она. — Больно! Ты доволен? Мне больно потому, что я поверила, что хотя бы ты увидел меня без расчета. Позже, может быть, увидел. Но сначала — нет. А мне слишком много раз говорили “потом всё изменилось”. Лариса тоже потом стала заботливой. Отец потом говорил, что делает для семьи. Милана потом решила, что Дамир снова ценен. У всех всё потом меняется, когда первоначальная подлость начинает выглядеть неудобно.