Уфф… Каждый волосок дыбом и кипятком по всему телу, так что стало жарко. Господи, где ба?
Это же… Ох, как неприлично. Потому что огромная холоднючая лапища уже накрыла живот, а
пальцы уже шурудят там, поглаживая, раздвигая, теребя всё то, что теребится и раздвигается и
мо-о-окнет… Мать твою ити, как же мокнет.
— Я же знаю, что ты не спишь… — пальцы скользнули в горячую щелку. — Не спишь… Во всяком
случае здесь.
Ох! Молнией шарахнуло так, что я застонала, выгибаясь всем телом, поворачиваясь на бок,
утыкаясь попкой в его пах. Мамочка… Там всё было такое твёрдое, что меня аж затрясло от
желания.
— Дааан… Это даже был не голос, это был всхлип, стон раненого животного. Раненого
смертельно, стрелой в самое сердце.
— Детка… Его рука скользнула выше, накрывая мой живот, и… Он замер, а я распахнула глаза,
как только почувствовала толчок прямо в его ладонь.
— Стеф… Посмотри на меня немедленно. — Он одним движением развернул меня на спину и навис
надо мной. — Стеф!
Я открыла глаза. Он лежал сбоку, опираясь на локоть. Не раздевался, только скинул куртку. В
серых зимних штанах и тёмном свитере. Лицо — загорелое, обветренное, с новыми морщинками в
уголках глаз от солнца или напряжения. Но его взгляд… Взгляд был прикован к тому месту, где
его рука скрывалась под одеялом и моей рубашкой. В них не было удивления. Была пристальная,
почти пугающая сосредоточенность. Как будто он что-то видел там, в глубине моего тела.
— Когда? — спросил он тихо, не отрывая взгляда.
— Через неделю после того, как ты уехал, я поняла, что беременна. — прошептала я. Голос
дрожал. — Ты только уехал… Я… Я думала сказать по телефону, но… Это же невозможно, и вообще…
Об этом лучше говорить вот так: глаза в глаза.
Он медленно, очень медленно поднял на меня глаза. И в них вдруг, как прорыв плотины,
хлынуло всё — изумление, трепет, какая-то дикая, первобытная гордость и… страх. Чистый,
неподдельный страх. Его пальцы на моей коже слегка дрогнули.
— Второй, — прошептал он, — второй ребёнок.
Я кивнула, не в силах говорить. Слёзы подступили к горлу, застилая глаза пеленой. Он видел.
Он всё видел и понимал без слов. Как всегда.
Медленно вытащив руку из-под одеяла, несколько раз сжал и разжал кулак, словно согревая её,
снова положил на живот. Уже тёплую. И наклонился. Прижался губами к тому месту, где там,
глубоко, ещё незаметно для мира, уже билось крошечное сердечко. Его губы были сухими,
шершавыми. Он просто лежал так, прильнув к моему животу, зажмурившись, и дышал. Глубоко,
неровно.
— Прости, — выдохнул он в мою кожу. — Что не был рядом. Что опять… пропустил самое начало.