Ащщщ… Мама дорогая, да у девочки текло по бёдрам до самых пяток и то, что было до того, и
то, что уже снова начинало разгонять желание. Я даже попыталась сопротивляться, на что он
просто перекинул меня через плечо и шлёпнул по попе.
Его руки — грубые, влажные, скользящие по моей коже, сдирающие с меня халатик, а потом… а
потом он прижал меня к холодной кафельной стене, сам горячий, просто кипяток, как и бьющая
струями вода, и вошёл в меня одним резким, безжалостным толчком. Я вскрикнула, но крик
утонул в шуме воды и в его губах, захвативших мой рот. Это не было нежностью. Это было
сладкой, выбивающей все внутренние предохранители жестокостью. Снова до боли, до побелевших
пальцев, скользящих по каменной кладке душевой кабинки, до моего приглушённого крика.
Каждый толчок, каждый рывок его бёдер выбивал из меня воздух, выбивал мысли, оставляя
только белое, слепящее наслаждение. Пока он не развернул меня к себе лицом, подхватывая
ладонями под ягодицы, приподнимая и снова насаживая меня до самого конца. Я цеплялась за его
мокрые плечи, за шею, мои ноги обвились вокруг его талии сами собой, и я не могла оторваться
от его взгляда — тёмного, дикого, одержимого. Он смотрел, как меня трясло, как по телу
волнами пробивало наслаждение, как я выгибалась в его руках, царапая его плечи, как меня
разрывало на части, как глаза закатывались от экстаза, и шипел хрипло, прямо в ухо, под ритм
своих движений:
— Моя… моя маленькая дрянь… Никогда… Слышишь? Только попробуй ещё раз умереть, я тебя
придушу!
Перед глазами всё плыло, ноги дрожали так, что я не смогла бы устоять, если бы он отпустил.
Но он не отпускал. Он довёл меня до края, до той точки, где всё внутри сжалось в тугой,
болезненно-сладкий узел и взорвалось тихим, сдавленным стоном, от которого у меня потемнело
в глазах. И только потом, почувствовав, как я обмякла, он позволил и себе сорваться, сделав
последний, глубокий толчок и замирая, прижимая лоб к моему плечу, с тихим, раскатистым рыком
сжимая мои бёдра так, что, скорее всего, сейчас там всё чёрно-синее.
Потом. Потом он выключил воду, подхватил меня на руки — я была как тряпичная кукла: без
косточек и без мозгов — и отнёс в спальню. Большое пушистое полотенце. Он вытирал меня с
какой-то невероятной, почти ритуальной нежностью. Каждый сантиметр. Начиная с лица, с шеи,
медленно спускаясь к груди. Его пальцы скользили по коже, разгоняя взбесившихся мурашей, а
губы… Губы следовали за пальцами. Тёплые, ещё влажные после душа, настойчивые. Он целовал
мои плечи, следовал языком по линии ключицы к груди, задерживался на каждом соске, пока я не
начинала скулить, впиваясь пальцами в его мокрые волосы. Он спустился ниже, к животу, к тому
месту, где ещё были видны лёгкие следы растяжек. Он целовал их. Каждую. Шёпотом, который
обжигал сильнее любого прикосновения:
— Здесь была она. Моя девочка. Ты её носила. Ты её родила. Какая же ты… Красивая. Стэфка…
Маленькая моя.
Я сгорала от стыда и желания одновременно. А он продолжал свой путь вниз, медленно,
неумолимо, раздвигая мои дрожащие колени… И там… там его язык и губы вытворяли такое, что я,
казалось, перестала существовать, превратившись в один сплошной нерв, в точку невыносимого,
ослепляющего наслаждения. Я кричала в кулак, думая, что умру, а он не останавливался, пока
моё тело не перестало биться в конвульсиях, а только лежало, безвольное и опустошённое.
И только потом, когда я уже не могла пошевелиться, он поднялся надо мной. Его глаза в
полумраке комнаты горели хищным, удовлетворённым блеском.
— Всё моё, — прошептал он, проводя пальцем по моей разгорячённой щеке. — И здесь… — палец
скользнул по губам. — И здесь… — спустился к груди. — И особенно… здесь. — Он легонько,
почти нежно, ткнул пальцем в тот самый, влажный и чувствительный до боли центр. Я
вздрогнула. — Это моё. Навсегда. Поняла, маленькая сучка?
И это слово, грубое, грязное, прозвучало в его устах как самая сладкая, самая развратная
ласка. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. И тогда он снова вошёл в меня. Уже
медленно, почти нежно, растягивая момент, наполняя до самых краёв. И весь этот долгий,
бесконечный акт любви он сопровождал шёпотом. Грязным, откровенным, развязным шёпотом,
который заставлял мою кровь бурлить. Он описывал, что со мной делает. Что чувствует. Что
хочет, чтобы я делала. Называл вещи своими именами, смакуя каждое скабрёзное словечко, и я,
краснея до корней волос, слушала, замирала и… хотела ещё. Боже, как я хотела.
Мы засыпали и просыпались, и снова его руки, его губы находили меня. На рассвете он взял
меня сзади, грубо, быстро, прижимая лицом к простыне, и его голос, хриплый от страсти, будил
во мне что-то дикое, ответное:
— Кричи. Кричи на весь дом, что ты моя. Что вернулась. Что никуда не денешься.