— Они искали весь следующий день, пока не нашли. Нашли… не тебя. Нашли Сидорчука. Вернее,
то, что от него осталось. Он попал в медвежий капкан. Старый, самодельный, железный капкан.
Зубьями… ему перерезало сонную. Судя по всему, ещё накануне, когда был штурм. Он истёк
кровью в сугробе. А следы… следы… они просто обрывались. Рядом с ним. Всё глухо. Уже все
понимали, что искать бесполезно: одни следы — один труп.
Он резко провёл рукой по лицу, будто стирая картину.
— Дальше искать было нечего. Снег, метель… Но я не сдавался. Якут… он искал тебя лично, но
даже он сказал, что всё. Сказал, если бы ты была жива и ушла сама — оставила бы хоть
какой-то след дальше. А если тебя унесли… то те, кто это сделал, сделали это на крыльях. Но
даже в этом случае остались бы перья, а не было ничего! Никаких других следов вокруг не
было. Только его — до трупа Сидорчука, и всё.
Он посмотрел на меня прямо. Взгляд был пустым, безжалостным к самому себе.
— Все доказательства говорили об одном. Что ты погибла в машине, все это видели. Видели
тебя в ней, а потом обгоревший женский труп. Вернее, то, что от него осталось. Надеяться на
чудо могли только сумасшедшие. А я… Я пытался. Клянусь, я пытался заставить себя верить, что
ты где-то там. Но каждый день, каждый отчёт, каждая пустая сводка… Они закапывали тебя
заживо. Снова и снова. Пока не закопали окончательно.
Он откинулся на спинку стула, и в его позе была такая безысходная усталость, что мне
захотелось подойти, обнять его, но я боялась пошевелиться.
— Я так и не нашёл в себе силы сходить на могилу, — признался он с какой-то горькой
усмешкой. — Не смог прийти и прочесть твоё имя на камне. Не смог. Это было выше моих сил. А
я уже сдался внутри. Просто существовал.
Он обвёл взглядом кухню, этот стерильный, чистый, мёртвый порядок, который я так и не
смогла нарушить до конца.
— А сюда… Я пришёл сегодня за вещами. Последний раз. Кладовку опустошить, несколько
безделушек забрать. Ключи агенту отдать. Всё продать. Собрать последние крохи того, что
осталось от… от того времени. От моей жизни. И уехать. Окончательно. Может, обратно в ту же
Сирию. Или ещё куда. Где можно не думать.
Он замолчал. Тишина повисла тяжёлой, неподъёмной плитой.
— А вместо пустой квартиры, — прошептал он наконец, глядя на меня так, будто всё ещё не
верил, — я нашёл… тебя. Вас…
Я стояла, прижавшись спиной к холодной раковине, и плакала. Тихо, беззвучно, просто слезы
текли ручьями, смывая месяцы страха, одиночества, надежды, которая казалась безумием.
— Он вытащил меня, — выдохнула я, когда смогла говорить. — Прямо перед взрывом. Мы сели не
в ту машину, он понял это сразу же, но что-то менять было поздно. Когда машина врезалась в
дерево, взрывчатка, которую в ней перевозили, сдетонировала. Взрывом меня отбросило в овраг,
в кусты. Я… я сильно ударилась головой и потеряла сознание. Очнулась я уже глубокой ночью,
замёрзшая и ничего не помнящая. Но я знала, что меня ищут. Не знала кто. Я слышала их, но не
вышла, потому что боялась. Потом… Потом я просто ползла. Пока были силы. Потом шла. Потом
снова ползла. Не помню, как оказалась у той избы. Они меня нашли утром, почти замёрзшую.
Баба Лида и дед Митрич. Они меня выходили.
Я подошла к столу, села напротив него. Протянула руку через стол, коснулась его сжатого
кулака. Он вздрогнул, но не отдёрнул.
— Я не звонила, потому что не помнила. Потом помнила обрывками. Потом… Потом я родила её. И
поняла, что должна спрятаться. Что если те, кто за мной охотился, узнают, что я жива… Они
найдут и её. Я думала… я думала, ты не искал. Что все поверили. Что и ты поверил.
Он разжал кулак, перевернул ладонь и схватил мою руку. Сжал так сильно, что стало больно.
Но мне не хотелось, чтобы он отпускал, потому что эта боль говорила о том, что всё это
правда.
— Я всегда искал, — прошептал он, и в его голосе прорвалось что-то сокровенное, сломанное.
— Даже когда перестал. Просто… перестал искать снаружи. Искал внутри. В каждом сне. В каждой
тени. И… не находил.
Он поднял наши сцепленные руки, прижал мою ладонь к своей щеке. Закрыл глаза.