И мы стояли так ещё одну вечность, я дышала им и чувствовала, как в мою спину бъётся его
сердце. Пока не щёлкнула кофемашина и по кухне не пополз аромат свежего кофе.
И тогда его руки вдруг ожили, скользнули ниже, по плечам, талии, задержались на какую-то
секунду на моих ягодицах.
— Дан… — мой голос охрип мгновенно, когда я поняла, когда почувствовала, Господи… Ну
ведь нельзя же так. Но телу было уже плевать, и я это поняла по тому, как быстро и слишком
распутно оно откликнулось на его… ласку? Не-е-ет. Это было что угодно, только не ласка,
это было возвращение. Жёсткое, до боли и прожигающее до основания.
Одним движением он резко развернул меня лицом к столу, и я без слов легла грудью на
столешницу, раздвигая ноги, вслушиваясь в звук расстёгиваемых пуговиц.
— Детка… — тихо хрипел он, шумно сглатывая. — Ты же понимаешь, всё потом… всё.
Разговоры, ласки, я, чистый и пахнущий, как, сука, имбирный пряник, всё потом. Да? Не
сейчас…
А я улыбалась и кивала головой, ожидая того самого первого толчка, от которого качнутся
звёзды. Да…
Ох… Я тихонько вскрикнула, закусывая губы, зажмуриваясь, пытаясь удержать слёзы от того,
насколько сильным и глубоким было это вторжение, насколько сильно его пальцы сжали мои
бёдра, разводя ягодицы в сторону, насколько… Маамочки…
— Прости, малыш… — Звук разрываемой ткани и его губы на моих плечах. — Девочка моя…
Девочка… Как же я скучал, как подыхал… твою мать… Стеф…
И всё… Его грубая сила и моя податливая плоть, до сорваного крика, до его диких толчков
внутри меня, до тихого хриплого стона и горячей пульсации внутри. Пока не успокоилось
сердце, пока он не вышел, не развернул меня к себе, не приподнял вверх моё лицо и не
прошептал в мои опухшие губы:
— Вот теперь я дома, детка… Вот теперь… Теперь я живой…
А потом я включила свет — мягкий янтарный свет, именно такой, а не дневной, бьющий в глаза,
он наконец разогнал все последние тени, заливая кухню своей теплотой. Дан сел за стол,
опустив голову на сложенные руки. Я стояла у раковины, глядя на его согнутую спину, на
напряжённые плечи под тонкой тканью футболки.
— Я не искал тебя, — начал он, не поднимая головы. Голос был приглушённым, обращённым к
столешнице. — Я не мог. Меня… Меня тогда подобрали свои. Сквозное в плечо и слепое в грудь,
осколки в спине. Месяц в госпитале. За это время тебя официально признали мёртвой и
похоронили. Зимин с инфарктом в больнице. Весь мир рухнул в одночасье, раздавив меня под
осколками новой реальности.
Он поднял голову. Его глаза в свете лампы были красными, воспалёнными от бессонницы и
усталости.
— Но я знал, что в ту же ночь мужики прочесали всё вокруг той деревушки. Видели следы.
Цепочку следов, ведущую от обгорелого остова «Кайена» в сторону леса. Они пошли по ним. Пока
не начался снегопад. Но даже тогда они не остановились, продолжая поиски, только… к утру всё
замело.
Он помолчал, его взгляд ушёл куда-то внутрь, в тот лес, в тот снег.