— Прости, — выдохнул он. — Прости, что не дошёл. Прости, что сдался.
— Молчи, — прошептала я, вставая, обходя стол и опускаясь перед ним на колени. Я взяла его
лицо в свои ладони. — Молчи. Ты здесь. Я здесь. Она здесь. Всё. Больше ничего не нужно.
Он наклонился, и его лоб коснулся моего. Мы сидели так на холодном кафельном полу кухни,
два сломанных остова, нашедших друг друга в бушующем океане жизни. И плакали. Оба.
Беззвучно, но навзрыд, смывая слезами всю ту боль, что накопилась за эти месяцы.
А в комнате тихо спала наша дочь. И впервые за долгое время в этой квартире пахло не
смертью, а жизнью. Хрупкой, чудом уцелевшей, но настоящей.
Я открыла глаза, понимая, что выспалась… Что голодный крик меня не разбудил. Машка не
плакала. Повернув голову, поморщилась от боли в мышцах… Кроватка была пуста. Дан её забрал,
а я даже не проснулась, сопя в две дырочки. В две? Да, походу, я сопела во все пять. Потому
что две сопели, а все остальные поднывали от всего того, что он с ними делал всю ночь.
Потянувшись, тут же охнула. Всё тело ныло. Приятной, глубокой, разлитой по всем мышцам
ноющей ватностью, как после долгого, изматывающего… и чертовски хорошего секса.
Я улыбнулась. И на эту улыбку отозвалась каждая клеточка — сначала потянуло в плечах,
заныло в пояснице, внутренние мышцы бедер и пресса свело сладкой болью, а где-то в самой
глубине, в самом сокровенном месте, тлел горячий, пульсирующий уголёк утолённого во всех
смыслах желания. Ох ты ж, мамочки. Щёки вспыхнули так, что впору было вызывать пожарных. Я
зажмурилась, но было поздно. Картины уже прорывались сквозь сонную завесу, яркие, постыдные
и дурманящие.
Закрыв глаза ещё сильнее, перевернулась на живот, утыкаясь носом в подушку, вдыхая запах.
Запах. Сначала он. Его запах, въевшийся в наволочку — смесь его кожи, чего-то древесного от
шампуня и того неуловимого, чисто мужского, от чего у меня всегда подкашивались ноги. Я
уткнулась носом в ткань, вдыхая глубже, и по животу, низко-низко, пробежала первая ленивая,
но отчётливая молния вроде как и утолённого, но снова просыпающегося желания. А оно только
разгонялось, как и картины всего того, что было этой ночью.
Душ. Я помнила струи воды, горячие, почти обжигающие, падающие на нас обоих. Он затащил
меня туда, даже не спросив, ещё в мокром от слёз халате.
— Давай, детка, дяде Дану нужно смыть с себя порох, чтобы снова любить свою девочку.