Я поднялась. Ноги были ватными. Медленно прошла по коридору в гостиную, к панорамному окну,
дёрнула шнур. Шторы разъехались с лёгким шелестом, открывая вид на серую апрельскую Москву,
только-только просыпающуюся от зимней спячки. Этот вид, который я так обожала, наслаждалась
им, сидя у него на коленях.
— Я всё равно никуда отсюда не уйду! — прошептала я, выдыхая горячий воздух на холодное
стекло, выписывая тонким пальцем слова: «Я вернулась», глядя в зыбкую морось, за которой
клубились вечерние тучи. — Я здесь. Я буду ждать. Сколько потребуется. Но только до лета,
договорились? Потом… потом я… Я найду тебя сама.
Я обернулась, окинув взглядом пустую, чистую, холодную квартиру.
— Первым делом — еда, — сказала я вслух, чтобы разогнать тишину. — Потом — раскладываем
вещи. Потом — живее-живёхонько налаживаем быт. Ничего солнышко, — я бросила взгляд на мирно
сопевшую Машку и улыбнулась,- мама превратит этот мавзолей в уютное гнёздышко. Я тебе
обещаю: день-два, и оно смнова станет нашим домом.
Подхватив переноску, переноску протопала на кухню, стряхивая с себя эту паутину безнадёги.
Надо вскипятить чайник и заказать доставку. Первое движение. Первый шаг к тому, чтобы снова
наполнить эти стены жизнью. Его и своей. Нашей жизнью.
Пальцы бегали по телефону, вбивая список самого необходимого, начиная от банки его любимого
кофе и заканчивая набором в ванную. А ещё тапочки… тридцать пятый и сорок пятый.
За окном Москва зажигала огни, не подозревая, что в одной из высоток, в квартире с видом на
весь город, только что воскресла мёртвая. И теперь ей предстояло самое трудное — вернуть к
жизни того, кто оплакал её и ушёл в небытие.
— Ну как вы тут? — Танька скинула туфли и, подхватив сына, вплыла в квартиру. —
Обживаетесь?
— Тань! — Шмыгнув в бойлерную, засыпала в машинку стиральный порошок и, выставив режим
«детское», щелкнула кнопкой. — Проходите в столовую, там Машка в манеже, кидай Жорку к ней и
ставь кофе.
За окном уже конец мая. Машка уже во всю садилась. Сидела она, конечно, ещё так себе,
больше напоминая валяшку. Н-да, именно валяшку, потому что сразу заваливалась набок, но…
Тут же бухтя, как старый самовар, она пыталась сесть, хватаясь за всё подряд. Педиатор чуть
не волосы на себе рвала, вереща, что для девочки это рано. Мы родились раньше срока, да ещё
я, мамаша без мозгов, родила ребёнка непонятно где, и вообще… Её наблюдать и наблюдать,
потому что ну не может быть она вся такой здоровой. Ибо здоровых детей не бывает по
определению. Но… Я всего лишь пожимала плечами. Что ж мне её связывать, что ли?
Танька как раз включила кофемашину, когда я ввалилась на кухню, смахивая запястьем с лица
пот.
— Слушай, а ты какого сама-то корячишься? Где нянька, которую я к тебе прислала? — Она
оглядела меня с ног до головы.
— Тат… Ну на кой мне нянька? — Усмехнувшись, плюхнулась на стол, подставив её для поцелуя
щеку. Я весь день одна с мелкой. Если ещё и ею будут заниматься, да я повешусь с тоски. А
так… — Бросив на Машку, которая выколупывала тонкими пальчиками что-то из носа Жорика,
улыбнулась. — Мы поиграем, почитаем, попоём и так на диване поваляемся. Вот и день пройдёт.
Скоро июль.
Голос предательски дрогнул. Как всегда. Стоило мне только вспомнить о нём. Я вчера
набралась сил и, подхватив Машку, даже в «95» мотыльнулась, сыграв роль Кентервильского
приведения. Рокс чуть не родила. Причём это даже не в переносном смысле. Я чуть заикаться не
начала, когда она повернулась ко мне, побелев как полотно, а я уставилась на её огромный
живот. Ох ты ж…
Это потом мы. Как две дуры сидели и давились слезами, костерив своих парнокопытных, а
сначала… Сначала мне заложило руки от визга и её забористого:
— Да чтоб я, сука, сдохла!