Я посмотрела вперёд, на расчищенный подъездной путь.
— Домой, — сказала я чётко. — На Ломоносовский проспект.
Машина тронулась. Я не оглядывалась. Я смотрела в окно, как мелькали знакомые и незнакомые
улицы, как город проглатывал нас, увозя от прошлого, которое было тёплым и безопасным, в
будущее, которое было холодным и пока пустым. А ещё… Ещё оно было неизвестным. Уравнением,
которое для двух людей совершенно разное. Для меня только с одним неизвестным, а для него…
Для него оно уже было решено, только неправильно.
Сердце билось часто-часто. От страха. От решимости. От безумной, ничем не подкреплённой
надежды. Я ехала в пустую квартиру, чтобы ждать человека, который не ждал меня. Чтобы зажечь
свет в окне, которое он, наверное, давно вычеркнул из своей жизни.
Это было безумие. Самое правильное безумие на свете.
Москва неслась мимо. И чужая, и знакомая. Я уже не понимала её. Странно, а ведь когда-то я
любила этот город. Он был такой же, как и я: рваный, грубый, шумный, нетерпимый к ошибкам и
проигрышам, а теперь… Теперь я хотела закрыть дверь и повернуться к нему спиной. Смешно…
Знакомая улица и въезд в паркинг. Мой байк, закрытый брезентом. Выйдя из машины, подошла к
нему и коснулась руля, накрытого тяжёлой тканью.
— Стэфания Альбертовна, вещи куда поднимать? — голос водителя и звук открываемого
багажника.
— Да-да, конечно, пойдёмте.
Лифт. Его этаж, и я замираю у тяжёлой двери, вцепившись в ключи, боясь даже вытащить их из
кармана.
— Поставьте пока здесь и идите за следующими. — Голос внезапно охрип, когда я, не
оборачиваясь, достала ключи и вставила их в замочную скважину. — Пожалуйста… — прошептала я,
проворачивая ключ. — Пожалуйста.
Дверь отворилась с тихим, но знакомым щелчком. Никаких дополнительных замков. Так, будто
хозяин просто вышел на пять минут и вот-вот вернётся.
Тишина.
Глухая, пыльная, застоявшаяся тишина пустой квартиры. Я вдохнула запах — холод и пустота.
Ничего от него. Ни запаха его кожи, ни лёгкого шлейфа табака. Ничего.
— Пожалуйста… — эхо моего шёпота затерялось в этом безмолвии.
Я вошла осторожно, будто боялась разбудить призраков этой квартиры. Я знала, они здесь. В
нашем счастливом смехе и стонах, в наших криках, ссорах и примирениях, они тут прячутся по
углам и ждут того мгновенья, когда снова наполнят эту квартиру. Пол в прихожей был чистым,
даже слишком. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель в неплотно задернутых шторах
гостиной, поймал миллиарды пылинок, танцующих в воздухе. Они были единственным движением в
этой застывшей реальности.
— Стёфания Альбертовна, — с гулким эхом голос шофёра пронёсся по коридорам, заставляя меня
вздрогнуть, схватиться за косяк. Я стояла в дверях кухни, оглядывая её болезненно-стерильную
чистоту.
— Ставьте всё в прихожей, пожалуйста, — мой голос прозвучал громко и неуместно в этой
тишине. Водитель за моей спиной молча принялся выгружать сумки и чемоданы в прихожую,
образуя небольшой завал. А я… Я так и стояла, ухватившись одной рукой за косяк, а другой
сжимая до боли ручку переноски, где Машка, наконец, уснула, укачанная дорогой.
«Я дома», — попыталась убедить себя. Но ощущения дома не было. Было ощущение музея. Или
склепа. Склепа нашего короткого, яркого и так трагически оборвавшегося романа.
— У бурных чувств неистовый конец… — прошептала я, закусывая губу.