Водитель закончил, положил ключи от «Тахо» на узкую консоль у зеркала.
— Всё, Стэфания Альбертовна. Позвоните, если что. Альберт Францевич приказал дежурить
внизу, на парковке, первое время.
— Спасибо, — кивнула она, не оборачиваясь.
Дверь закрылась. Я осталась одна. Совершенно одна в этой клетке на седьмом этаже, где
каждый сантиметр напоминал о нём.
Скинув обувь, босиком, осторожно, как по минному полю, я пошла по квартире.
Гостиная. Диван, на котором мы развалившись смотрели старый фильм, и он уснул, положив
голову мне на колени. Теперь на нём лежал белый чехол. Стол — чистый, сияющий стеклянной
столешницей. Ни одной бумажки, ни чашки. Только слой пыли. Проведя по нему рукой, вздохнула,
разворачиваясь, выходя в коридор.
Я снова вернулась на кухню, гулкую, холодную, пустую. Холодильник гудел вхолостую. Открыв
его, вздохнула — пусто. Даже лоток для льда был сухим. И даже в морозилке пустота. Лёд
слегка похрустывал. Появилось стойкое ощущение, что квартиру подготовили на продажу. Нет,
нет, нет…
Я открывала шкафчики. Один за другим. Ничего! Пустота. Эта грёбаная пустота. Ни банки с его
любимым кофе, ни упаковки с сахаром-рафинадом, ни… Даже соли!
Закрыв последний шкафчик, прислонилась лбом к деревянному фасаду. По спине пробежала дрожь.
Он не просто уехал. Он исчез. Стер себя из этого пространства с такой тщательностью, что
было понятно. Он не собирается сюда возвращаться.
Спальня.
Дверь была приоткрыта. Я толкнула её, и сердце упало.
Большая кровать, на которой мы провели так мало, но таких жарких ночей, была застелена
новым, идеально выглаженным бельём безликого, холодного серого цвета. По армейски
заправленное одеяло, ни единой складочки или залома. Подушки — так же идеально прямые,
лежащие, словно их укладывали по линеечке, как в отеле. В комнате такая идеальная чистота,
что дурно делалось. Ни его футболки на спинке стула, ни моих заколок на тумбочке. Тумбочки…
Я подошла, открыла ящик. Пусто. Как и в шкафу, в его половине, где сиротливо висело всего
лишь несколько вешалок. И всё.
Он собрал всё. Всё, что могло напоминать о нём самом. Или обо мне.
Машка во сне всхлипнула. Я вздрогнула, очнувшись от столбняка. Вернувшись в прихожую,
поставила переноску на пол, сама опустилась рядом на корточки, обхватив голову руками.
«Что ты делаешь, дура? — шептал внутренний голос. — Он в Сирии. Он думает, что ты мертва.
Он стёр тебя из своей жизни, потому что иначе сойдёт с ума. А ты приползла сюда, как
призрак, и ждёшь, что он выскочит из-за угла с криком «Сюрприз!»?
Но другой голос, тихий и упрямый, настаивал: «Это его крепость. Последнее место, где он был
собой. Ты должна быть здесь. Когда он вернётся. Чтобы он увидел тебя. Живую. Чтобы у него не
было ни секунды на сомнения».
Нет, нет, нет… Хоть что-то!