— Катись ты к чёрту! — сплёвывая кровянистую слюну, прохрипела я, чувствуя жгучую боль в
ребрах на каждую попытку вдохнуть. — Наа… Хуй!
Удары посыпались один за другим, схватив за волосы, оттащил меня с кровати. Руки, ноги,
стены. Мне казалось, он бил меня всем и обо всё. Я только стонала. Закрывая живот руками.
Понимая, что лучше так, пока я не потеряю сознание. Только тогда у меня появится шанс
спастись, только в этом случае. Потому что если он сейчас достанет ствол, медленно скосив
заплывшие от кровоподтёков глаза, я взглянула на труп медсестры, завёрнутый в чёрный пакет.
Если он достанет ствол… Я тут же лягу рядом с нею.
Дверь с грохотом открылась, шарахнувшись о стену, окончательно слетая с петель.
— Кэп! — я не могла рассмотреть человека, стоящего на пороге, всё, как сквозь толщу воды,
размыто.
И только пульсирующая боль. Вот она была везде, бесконечная и оглушающая. Что-то текло по
шее. Подняв дрожащую руку, провела до самого уха, понимая, что течёт из него, поднеся пальцы
к лицу, тихо чертыхнулась. Кровь… Судя по всему, от удара головой о стену лопнула барабанная
перепонка.
— Какого хера тебе надо? — свистящий голос прямо надо мной.
— Там… Вам нужно это увидеть. На краю посёлка появился вертолёт, и разведчик доложил, что с
шоссе на Дмитровку свернуло пять машин.
— Да твою душу мать! — он обернулся и наклонился к моему лицу. — Ты сдохнешь тут, сучка.
Сдохнешь так же, как и твоя мать.- Капли слюны летели на лицо. — А ведь мы хотели
по-хорошему. Твоему отцу нужно было только отдать нам древник и шахты, и мы бы тебя отсюда
увезли и никому не дали в обиду… Но… Правила игры изменились.
— А что так? — прохрипела я, отползая к стене, подтягивая колени и запрокидывая голову,
ухмыляясь, глядя на него снизу вверх.
И тут я увидела, как его глаза блеснули. И в них не было триумфа. Не-е-ет, это был страх.
Ужас загнанного зверя. Сквозь вату боли и гула я услышала звук работы винтов вертолёта.
Боль стала разливалась по телу густой, вязкой, пульсирующей смолой, уже выключая сознание.
Даже сидеть больше не было сил, я заваливалась на бок, жар щеки холодил лёд серого бетонного
пола. В глазах темнело, но где-то в самой глубине, под слоями этой агонии, тлела одна,
раскалённая докрасна мысль: «Он придёт. Он убьёт тебя за это. И я буду смотреть. Я буду
смеяться».
И я засмеялась. Лёжа в пыли, в крови, под градом ударов, я издала тихий, срывающийся,
глухой смешок.
— Ты… боишься, — выдавила я сквозь сжатые, окровавленные губы. — Боишься его. Боишься
правды. И ты уже проиграл.
Его глаза, налитые кровью, расширились. Не от злобы. От щемящего, животного страха, который
прорвался сквозь ярость. Он замер, кадык нервно дёрнулся. Даже сквозь кровавые разводы я
увидела, как он побледнел, услышав то, что услышала и я.
Снаружи. Глухой, сокрушительный удар. Не выстрел. Что-то тяжёлое, врезающееся. Потом —
крики. Не его людей. Чужие. Чёткие, отрывистые команды. И автоматные очереди. Короткие, по
три — четыре выстрела. Профессиональные. Без паники.
Штурм. Они здесь.