Он стоял в стороне, на краю стоянки служебного транспорта, прикрытый брезентом, с которого
стряхнули пыль. «Инди». Её «стальной конь». Тот самый, который мы с ней угоняли, на котором
она неслась по взлётке заброшенного аэродрома, стоя стрункой. Раскинув руки, когда моё
сердце грохотало в груди тяжёлым молотом.
Кто-то его пригнал сюда. Киря. Или Факир. Неважно. Это был удар ниже пояса. Я сам просил
мужиков это сделать, но даже представить не мог, как это будет больно.
Ноги сами понесли меня к мотоциклу. Я сдёрнул брезент. Пыль, глянцевый чёрный бак, царапины
на вилке — следы её последней безумной гонки. Я провёл ладонью по седлу, по тому месту, где
она сидела. Холодная кожа. Мёртвая.
Перекинув через седло ногу, я сел и замер. Руки сами обхватили руль, нашли знакомые
выщербины от её пальцев. Пахло бензином, маслом и… ею. Её запахом, её шампунем, просто ею.
Этот тонкий, едва уловимый аромат проник сквозь все семь месяцев, сквозь тысячи километров и
врезался в мозг, вырывая рваный стон.
Ключ торчал в замке зажигания. Как будто она только что заглушила мотор и вот-вот вернётся,
запрыгнет сзади, обовьёт меня руками и крикнет в ухо: «Ну что, товааарищ капитааан,
погнали?»
Я повернул ключ. Щелчок. Панель приборов ожила тусклым зелёным светом. Я выдохнул. Рывком
нажал на педаль стартера.
Мотор не чихнул, не захлебнулся. Он взревел. Глухим, утробным, яростным рёвом, который
затрепетал у меня в груди и разнёсся по спящему аэродрому. Звук был живой. Настоящий. И он
был наполнен её бесшабашностью, её дерзостью, её жизнью.
Я врубил первую. Сцепление, газ. «Инди» дрогнул и рванул с места, послушный, как будто ждал
этого. Ветер, которого не было минуту назад, ударил в лицо, засвистел в ушах. Я выжал газ
сильнее, вгоняя вторую, третью. Бетонка аэродрома промчалась, сменилась разбитой дорогой,
потом шоссе.
Я не ехал. Я убегал. Убегал от тишины, от пустоты, от того приговора, который ждал меня на
земле. Рёв мотора заглушал всё — и мысли, и боль в груди, и память. Оставалась только
скорость. И иллюзия, что если мчать достаточно быстро, можно догнать то, что осталось в
прошлом. Можно вернуться в тот момент, прямо перед взрывом, вытащить её, обнять и уже
никогда-никогда не отпускать.
Слёзы текли по моим щекам и мгновенно высыхали на ветру. Я кричал. Но крик тонул в рёве
«Инди». Я кричал её имя, проклинал небо, себя, весь этот проклятый мир.
Он нёс меня. Её мотоцикл. Он был последней ниточкой, связывающей с ней. И он же был самым
болезненным напоминанием. Каждая глухая вибрация, каждый поворот руля — её руки. Каждый рык
мотора — её голос.
Я мчался в ночь, не зная куда. Просто вперёд. Потому что остановиться — означало снова
почувствовать ту боль, что выедает душу. Остановиться — означало признать, что я вернулся. И
что её нет.
А «Инди» нёсся, пожирая километры, будто пытаясь на скорости выжечь из нас обоих всю
память, всю боль, всю любовь. И всё, что оставалось — это ветер, рёв и эта бесконечная,
безнадёжная дорога в никуда.
Город летел мимо. Мёртвой картинкой. Город живых огней. Но сейчас для меня он был тенью.
Знакомый поворот, знакомая улица, въезд в подземную парковку.
Последнее место. Где стоял мой байк, «внедор» и красный спорткар, а сейчас на вечный прикол
встенет её «Инди».
Я заглушил мотор и замер. Рёв сменился оглушительной, давящей тишиной. Звук оборвался, а
вместе с ним закончился и побег. Осталось только одно — подъём.
Каждая ступенька на лестничном пролёте была моей личной Голгофой. Здесь, на третьей, она
сидела, задрав коленки к подбородку, и плакала, когда я впервые принёс её сюда, испуганную и
злую. Здесь, на площадке между этажами, мы целовались, спотыкаясь о порог моей квартиры,
срывая друг с друга одежду в лихорадочной, голодной спешке. Её смех, отрывистый и немного
хриплый, звенел в ушах, сталкиваясь с тишиной настоящего. Он звучал так реально, что я на
секунду зажмурился, прижавшись лбом к холодной штукатурке стены.
Сердце не просто болело. Оно разрывалось, разбивалось о рёбра изнутри, и каждый удар
отдавался во всём теле тяжёлой, липкой волной. Боль была настолько сильной, что я едва
дышал, хватая ртом липкий от влаги воздух подъезда.
Дверь. Знакомая, тёмно-зелёная. Ключ дрожал, не желая даже попадать в замок, не слушаясь
пальцев. Щелчок. Громкий, как выстрел в тишине.
Я вошёл. И запах ударил в нос, сбив с ног сильнее любого удара. Не пыль, не затхлость. Её
запах. Духи, которые она обожала — лёгкие, с горьковатой ноткой. Её шампунь — аромат
зелёного яблока и корицы. Смесь её кожи, пота, той самой «её» сущности, что впиталась в эти
стены, в мебель, в сам воздух. Он был повсюду. Он сводил с ума. Я буквально стёк по стене на
холодный пол, зажмурившись, пытаясь не выть, не разбить голову о косяк.
Тишина в квартире была живой. Она гудела, как напряжённая струна. В ней стояли наши голоса,
наши ссоры, наш смех. Сколько я сидел вот так? Да хер знает. Пока не встал, качаясь, как
пьяный. Я шёл по гулкому коридору, и пол под ногами скрипел теми же самыми половицами. Здесь
она проносилась босиком на кухню за водой. Тут останавливалась, чтобы поправить криво
висящую картину.
Спальня. Дверь была прикрыта. Тусклой жёлтой полосой свет из-под неё. Моя рука легла на
холодную, блестящую тусклым отблеском дверную ручку. Вся жизнь, вся боль, все последние семь
месяцев кошмара сжались в этом мгновении. За этой дверью — наше прошлое. Наше счастье. Наш
конец. Пустота, которая ждала меня все эти месяцы. И я боялся её, как ребёнок боится
темноты. Боялся той тишины, того запаха на подушке, того места на кровати, которое теперь
навсегда будет холодным.
Я толкнул дверь. Она беззвучно открылась. Всего шаг. Шаг через порог в спальню. И сердце
колотится уже в горле, и ног я уже не чувствую, и… На автомате пальцы сжимают ствол.
Первый шаг в гулкую тишину. Шаг в прошлое. Тихо и медленно. Бесконечно медленно…
И я замер.