Семь месяцев назад
Я молчала, вслушиваясь в его голос, он что-то спрашивал, я что-то отвечала, даже не замечая
того, как по щекам катятся слёзы.
— Детка… Ты только не отключайся, нам нужно тебя вычислить.
А я, закрыв глаза, вела обратный отсчёт, уже видя, как мигает батарея. А потом чужой голос.
Жёсткий, резкий. Снова вопросы и мои ответы кратко и по существу.
— Дай сюда!- снова голос Дана, и я зажимаю рот рукой, пытаясь удержать рвущиеся рыдания.-
Стэф!
— Дан…- Господи, тяжело-то как, тем более, что мозгами я понимаю, они не успеют, что… Это,
скорее всего, последний наш разговор, и нужно успеть сказать всё. Тихое пиликанье, ещё два,
и наступит тишина. — Дан… Сейчас телефон сядет. Мне так страшно, и я… — Я застыла,
почувствовав, как ребёнок толкнул меня изнутри. Сильно, настойчиво. Так, что я вздрогнула и
застонала, выгибаясь в пояснице. — Он шевелится.
За дверями раздались приглушённые голоса, они возвращались. И возвращались, скорее всего,
только за одним. — Дан…- голос сорвался и ушёл в хрип. — Они уже идут… Дан…
— Детка, ты только не делай глупостей! Слышишь? Мы скоро за тобой придём. Прошу себя, сиди
на своей попке ровно. Стэф?
Но его голос уже через помехи, затихая.
Слёзы катились по щекам, я слышала, как открывается дверь, и подняла глаза, оглядывая
Сидорчука-старшего, который стоял в двери. Его лицо побелело от ярости, зубы были сжаты, под
кожей ходили желваки. Кадык нервно дёрнулся, сжав ладони в кулаки, он рванул в мою сторону,
вытягивая руку.
— Я люблю тебя… Я так тебя люблю. Я… — прошептала я, но, кажется, уже в пустоту.
— Сука!- хриплый рык и движение ко мне.
Его рука. Она так медленно отводится в сторону, а потом так же медленно приближается к
моему лицу. Взрыв слепящей боли и ожог расплавленным свинцом в пол-лица, снова удар. Губа
лопается, щека полосуется изнутри о зубы, и рот наполняется кровью, я сплёвываю её, глядя в
это лицо, нависающее надо мной, с ненавистью. Нет, страха нет. Уже ничего нет, потому что
терять больше нечего.
— Маленькая тварь! Я отправлю тебя Зимину по кускам! Нужно было так и сделать с самого
начала, но этому идиоту заходелось романтики! План был идеален. Втереться твоему отцу в
доверие, а потом забрать тебя и начать открытый шантаж: жизнь его дочери в обмен на дневники
его жены. Потом тебя бы всё равно убили, — он пожал плечами, ты слишком много знаешь, да и
вообще… Следы нужно заметать, а твой отец после этого сам бы застрелился. — Он сгрёб на
груди мою сорочку и подтянул меня к своему лицу. — Уж слишком он тебя любил, хотя так
усиленно делал вид, что ненавидит. Ты с Галкой — одно лицо. А её он боготворил. Даже зная о
том, что она самый лучший двойной агент современности. Но всё мои раззвездатые планы
полетели в пизду из-за этого, — он сплюнул мне за спину, я еле успела отвернуться. — Всё
всегда нужно контролировать самому, а уж делать тем более! Ну ничего, сейчас самое время
вернуться к плану и покончить с тобой, как и планировалось, а последним он получит твоего
щенка, которого я лично из тебя вырежу, дрянь!
Снова удар, голова, как мяч, отлетает в сторону и со всей силы ударяется в стену. Боль
новой вспышкой разрывает голову, в глазах фейерверки белых искр, я ничего не слышу, кроме
внутреннего гула, и уже ничего не чувствую. Ни боли в вывернутой руке, ни мучительной
пульсации в, судя по всему, сломанных пальцах.
Вырвав телефон, мужчина отшвырнул его в угол. Он, пролетев через всю комнату, со всей силы
ударился об стену, разлетаясь обломками по бетонному полу.
— Даже не надейся, сучка. — прошипел он, наклоняясь, обхватывая пальцами меня за
подбородок. — Зря старалась! Ты всё равно тут сдохнешь, если не скажешь, где дневник твоей
сучки-матери! И тогда… — он усмехнулся, — может быть, тогда я дам умереть тебе быстро, а не
отдам Арсу. Поверь… Тогда ты будешь молить о смерти… Он любит таких цыпочек, любит очень
сильно. Жаль, что они не любят то, что он с ними делает.
— Да пошёл ты, — собрав во рту слюну и кровь, я шумно втянула носом воздух и плюнула в это
лицо, в котором уже не осталось ничего человеческого. — Иди ты знаешь куда, Капитан Блеквуд?
На хер! Это я тебе чисто по-русски советую, — прошипела я с чувством глубокого удовольствия
наблюдая, как слюна, смешанная с кровью, медленно стекает по его щекам и тягучими каплями
капает с подбородка.
Следующий удар пришёлся не по лицу. Он был подлее. Всей мощью своего тела он всадил кулак
мне в живот. В самое мягкое, самое беззащитное место. Мир на миг исчез в белой пелене боли.
Воздух вырвался из лёгких с тихим, жалким всхлипом. Я сложилась пополам, всё перед глазами
поплыло в красных брызгах. И внутри… внутри что-то ёкнуло. Страшно, пронзительно, чётко.
Не боль. Движение. Отчаянный, испуганный толчок. Мой ребёнок. Он дёрнулся, будто пытаясь
увернуться от этой грубой силы.
— Нет… — выдохнула я, и это было уже не слово, а стон, мольба, обращённая в никуда. На
тупом инстинкте руки накрыли живот.
— «Нет»? — он взревел, схватил меня за волосы и с силой пригнул, прижав лицом к холодной,
шершавой бетонной стене. Штукатурка впилась в кожу. — Ты сейчас будешь говорить «да» на всё!
Где дневник? Кому ты звонила?!
Его пальцы, пахнущие табаком и дорогим лосьоном, впились в мою челюсть, выкручивая голову
набок. Я видела в тёмном отражении окна своё лицо — разбитое, опухшее, с одним глазом,
который уже заплывал. Чужое лицо.
— ГОВОРИ!