«Меня не добили».
Первое — приговор. Второе — ошибка. Чья-то профессиональная, дурацкая ошибка. Снайпер
стрелял по центру массы. Попал в бронежилет. Не рассчитал. Или… или не ставил задачу
убить. Остановить. Вывести из игры.
Но я и так был выведен. Ещё до выстрела.
Какая разница? Тело цело. Дышит. Сердце бьётся. А внутри — выжженное поле. Мёртвая зона.
Я закрыл глаза, вжавшись в холодный грунт. Крики, стрельба, рёв огня — всё это плыло где-то
далеко, за толстым слоем стекловаты, которой теперь была наполнена моя голова.
Они отстреливались. Брали снайпера. Заканчивали операцию.
А моя операция только что закончилась полным, тотальным провалом. И теперь предстояло самое
трудное. Не умереть. Выжить. С этим. С пустотой. С тем, что этот алмаз на снегу будет
сниться мне каждую ночь. И с пониманием, что тот выстрел в спину был не спасением.
Он был отсрочкой. Отсрочкой перед жизнью, в которой её больше никогда не будет.
Семь месяцев спустя.
Семь месяцев. Меня не было здесь семь месяцев. Да и похрен. ПОХРЕН! Хоть год. Хоть десять
лет! Не могу. Не могу оставаться здесь. Даже дышать этим воздухом не могу. Транспортник ещё
даже не приземлился, а я уже задыхался, и рана в груди ныла так, что хотелось выть.
— Успокойся, Соболь, — рявкнул я себе под нос. — Тебе-то и нужно неделю вытерпеть.
Медкомиссия, обязательная раз в полгода после такого ранения, и новое задание. Ранение…
Оно выматывало меня так же, как и мысли о ней. Оно было моим напоминанием о той глупости,
которую мы все совершили, в результате чего я её потерял. Потерял свою девочку.
Застонав, закрыл глаза и снова вернулся туда. На семь месяцев назад. От запаха гари
запершило в носу, и к глазам подступили слёзы.
У кромки леса стоял внедорожник. Его разворотило так, что в груде искорёженного,
полыхающего металла не осталось ничего от огромного «Порша».
— Соболь, сука, стоять! — руки Киреева, который удерживал меня на месте, подсечка, и я лечу
мордой в грязь. Но взгляд, взгляд так и прикован к обгорающей маленькой кисти, лежащей у
самой машины. Какая-то странная деталь, которая не даёт покоя… Что это? Да хер поймёшь. Но
что-то не так.
Только вот разобраться в этом диссонансе я не успел, отключаясь, погружаясь в глухую
несознанку.
Первый раз открыл глаза уже в госпитале. Проникающее в грудную клетку. Пуля прошла совсем
рядом с сердцем, чуть не задев его. Как? Да хер знает? Как потом оказалось, прошла между
пластинами. Практически невозможно, но случается.
Месяц госпиталя и реабилитации. За это время узнал, что мою девочку похоронили. Зимин
перенёс инфаркт на фоне известия о смерти дочери, и его увезли в реанимацию прямо с
кладбища. Хоронили Стэфку в закрытом гробу. Экспертизу никто не делал, так как необходимости
никакой в этом не было. Слишком много свидетелей, что в машине была только она.
А я… А я, как только выписался, тут же заявился на медкомиссию и, даже не возвращаясь
домой, уже вечером улетел на полгода. Я так и не ходил на кладбище. Сил не было. Не мог!
Потому что… Да потому что я трус и успокаивал себя тем, что она просто от меня ушла. И
где-то там сейчас счастлива. Счастлива. Как и наша дочь.
Вся шпионская сеть, которая раскинулась практически по всей стране и пустила свои корни
даже на самом верху, была раскрыта благодаря тому самому дневнику, который Стэфка нашла в
охотничьем домике. Шифр оказался прост до абсурда. День рождения моей девочки. С переменной
на время её рождения. Громкие аресты прокатились по всей стране. Никто ничего не понимал, но
те, кто должен, те, кто были в курсе, знали, что это такое. Вот и всё.
Пока я лежал в госпитале, взяли всех. Стэфку посмертно наградили орденом Мужества. Мне
прилетела внеочередка и звание Героя России. Я всё время был как оглушённый. Мир словно
померк. Потерял свои краски для меня и до сих пор оставался серой грязью. Всё на автомате,
лишь бы не думать, не вспоминать, но ночью…
Каждую ночь я так и бежал к той машине, звал её. Иногда успевал… И тогда она стояла,
утыкаясь мне в грудь, смеялась, а потом я держал на руках маленький пищащий свёрток и
улыбался как дурак. В эти периоды мне не хотелось просыпаться. Хотелось так и остаться в
этих снах.
Но чаще… Чаще стоп-кадром горящий внедорожник и женская рука на снегу с проклятым,
переливающимся в красных всполохах огня, бриллиантом.
— Товарищ майор, — я поднял глаза на молодого лейтенанта, стоящего рядом со мной, — просили
вас предупредить, что через пять минут начнется посадка.
Я кивнул и отвернулся к окну. Посадка… В груди всё заныло. Нужно будет набраться мужества
и сходить к ней. Она же ждёт меня… Сжав зубы, уставился в окно.
Гулкий, жёсткий удар шасси о бетон волной прошёл по самолёту, заставив меня поморщиться,
очнуться от летаргии полёта. Не «мы приземлились». Это была посадка. Возвращение в
реальность, от которой я семь месяцев бежал.
Каждый шаг по трапу давался тяжело, как спуск в свою личную преисподнюю. Воздух
здесь был другим. Густым, тяжёлым, пропитанным памятью. Он не входил в лёгкие, а вяз, как
застывающая смола, забивая горло, давя на грудную клетку бетонной плитой вины и боли. С
каждым шагом вниз мне казалось, что я оставляю на металлических ступенях куски самого себя.
Оторванные клочья какой-то временной, ненастоящей кожи, которая выросла за эти месяцы, чтобы
прикрыть рану. И вот теперь, под этим знакомым небом, она слазила, обнажая живое,
незаживающее нутро.
Я ступил на землю. Не на чужую, пыльную взлётку где-нибудь в Центральной Африке. На
свою. На ту, с которой улетел человеком без души, мёртвой тенью, зияющей пустотой. И теперь
возвращался очерствев вконец, собрав то, что осталось, и заковав всё это в панцирь. Потому
что надо жить, надо помнить, надо…
Надо, мать твою!