— Её нужно достать… — шептали мои губы, когда разум уже отключался, не желая воспринимать
эту боль. — Там же… Огонь. Она обожжётся…
— Соболь! СТОЯТЬ! — голос Кири пробился сквозь звон в ушах, как через вату. Он был далеким,
нереальным.
Чьи-то сильные руки обхватили меня сзади, стали оттаскивать от жара. Я не сопротивлялся. Во
мне не было сил даже на это. Я смотрел на костёр. На алмаз. На то, что было ею.
Горло болело. Я, наверное, кричал. Но звука не было. Только хрип, рвущийся из груди, — звук
рвущихся внутренностей, звук ломающейся души.
— Да уволоките вы его отсюда, нахер! — рявкнул кто-то.
Голос Царя, холодный и жёсткий.
— Соболь, Соболь, твою мать! — железная хватка, из которой я снова вырываюсь, чувствуя боль
в кулаке и слыша сдавленный мат за спиной.
Голос Киреева:
— Царь, сука, скрути его!
Руки держали крепче. Я попытался вырваться — одно резкое, бессмысленное движение. И в этой
леденящей пустоте, прямо над ухом, щёлкнул звук. Чёткий, сухой, негромкий. Не похожий на
грохот взрыва или треск автомата. Звук выстрела снайперской винтовки с большого расстояния.
Мозг, отключенный от чувств, но не от инстинктов, сработал быстрее мысли. Он зафиксировал:
«Снайпер. Чужой. Цель — я».
Но тело уже не слушалось. Оно было парализовано горем и не желало подчиняться голосу такого
же размытого разума.
И следующее, что я почувствовал, — не боль. Удар. Страшной, сокрушительной силы. Будто в
спину врезался грузовик на полном ходу. Он выгнул меня дугой, оторвал от рук, державших
меня, и швырнул вперёд, на колени, а затем — лицом в холодную, грязную землю.
Воздух вырвался из лёгких одним хриплым выдохом. Звон в ушах сменился оглушительным гулом.
Я лежал, не в силах пошевелиться, щекой прижатый к мёрзлой земле. Вкус крови и грязи на
губах.
Где-то рядом резкий крик Киреева, его голос, всегда такой уверенный, дрогнул от ярости:
— СНАЙПЕР! УКРЫТИЕ! Царь, тащи его! Тащи, блядь!
Над головой засвистели пули — ответный огонь наших. Снайпер стрелял откуда-то с дальней
окраины, из темноты за пределами света пожаров.
Сильные руки снова впились в меня — Царь. Он тащил меня за воротник куртки, волоком, как
мешок, к разбитому кирпичному фундаменту сарая. Каждый камень, каждая кочка били по телу, но
это была не та боль. Это было ничто по сравнению с той чёрной дырой, что разверзлась в
груди.
Спина горела, но не так, как должна была гореть от пули. Скорее, от страшного ушиба.
Снайпер выстрелил, но не убил. Попал… куда? Бронежилет. Он взял на себя удар. Спасительная
пластиковая пластина, вшитая в куртку, которую я почти никогда не снимал. Она спасла жизнь.
Оставила внутри только тупую, разлитую боль и рваное дыхание, вырывающееся из горящих огнём
лёгких.
Меня швырнули за укрытие. Царь, не глядя на меня, уже встал на колено, ведя прицельный
огонь в сторону вспышек выстрелов вдалеке. Его лицо было каменным.
А я лежал, уставившись в потрескавшуюся штукатурку фундамента. В голове стучало, выбивая
такт из двух фраз:
«Её нет».