За секунду до любви. — Вирсавия Вайс

Когда весь мир у твоих ног, когда разум разлетается на куски, а сердце несётся вскачь, как
ополоумевшее, когда на свете нет ничего важнее и главнее сильных рук, хриплого голоса,
который шепчет такое, что пот по коже и воздух разрывами в лёгких, когда коматозит так, что
побелевшие пальцы начинают вырывать кусочки обшивки, а ты сгораешь в открытом пламени чувств
и ощущений. А у меня в голове вертолёты. Перед глазами белые мухи, под ногами уплывающая
земля.

— Дан… — боже, это даже не голос, это предсмертный хрип, разрывающий грудную клетку. —
Пожалуйста…

— Тсс… — тихий рык, от которого пламя разгорается только сильнее. — Заткнись, Стэф, закрой
глаза и держись.

Ооо… Я закусила губы до боли, всхлипывая, сходя с ума. Не понимая, чего мне ждать. А он…

Чёёёрт. Темнота опустилась внезапно, заставив меня задрожать. Он завязал мне чем-то глаза.
Открыв их, с шумом выдохнула, так как тьма стояла кромешная. Ни один лучик солнца не
проникал через плотную ткань. Уффф…

— Какого, мать его…

Ащщщ… Прохладные пальцы коснулись шеи и повели вниз. Мамочка! Я не видела ничего, но все
остальные чувства обострились настолько, что я взвыла, выгнувшись от простого прикосновения.
Волоски встали дыбом, когда сильные мужские руки стянули с меня курточку и медленно проникли
под футболку, обхватывая грудь, пощипывая стоящие колом, ноющие от тянущей боли соски.

— Ах… — выдохнула я, когда…

Да что же он творит, руки, отпустив край корзины, рванули вверх, прикрывая голую грудь,
когда одним движением этот очень нехороший товаааарищ капитааан стянул с меня футболку, под
которой не было ничегошеньки, кроме моих титек.

— Дан, — взвизгнула я, очумев от того, что он сделал, пытаясь найти и поймать пальцами
чёртову футболяо. — Какого… Увидят же!

— Угу. — хмыкнул он, обжигая своим дыханием ухо. — И, скажу я тебе, кукла, это охеренное
зрелище. Руки на корзину!

Адреналин в чердачок шарахнул так, что подкосились ноги. Я хватала воздух ртом, меня кидало
то в жар, то в холод, и было глубоко по фиг на то, что он делал. Все мысли были только о
том, что я сгорю со стыда, когда корзина приземлиться, и я увижу всех тех, кто пялился на
мою грудь.

— Руки!

Мои ладони безвольно соскользнули с ноющей груди, трясущимися пальцами я вцепилась в борт
корзины и тихонько заскулила.

— Тебя нужно наказать. — шептал он мне на ухо. — Наказать очень, очень сильно… — ох,
мамочка моя. Насколько сильно?

Я задыхалась от его слов, от тех картин, что так услужливо рисовал мозг. Таких
влажно-развратных, хоть из штанишек выпрыгивай.

— Ты была очень плохой девочкой, — продолжал гадский гад, творя внизу что-то такое, что я
замирала. Даже дышать переставала, стараясь понять, что он там делает. А ещё те люди внизу.
Ох, божечки мои. — Ты обещала быть послушной, и что? Тц! Дядя Дан очень испугался, а когда
дядя Дан боится, то становится злым.

Его язык скользнул вдоль шейных позвонков. Злым? Ох ты ж боже мой! Насколько злым?