Да что б тебя!
Я не слышала ни криков внизу, ни того, что Дан меня звал. Зато резкое движение корзины с
сумасшедшим её креном заставило меня завизжать дурниной, упираясь локтями, ногами в её
стенки, распериваясь, как корова в бомболюке. А тряска продолжалась, рывками, раскачивая
корзину так, что меня уже безбожно мутило. Но даже зажать рот рукой не представлялось
возможным, поэтому я просто закрыла глаза и дышала, хватая воздух открытым ртом, мечтая тупо
сдохнуть.
Я даже не сразу поняла, что корзина, жёстко мотыльнувшись в последний раз, наконец
перестала шарахаться из стороны в сторону, что бешеная болтанка прекратилась, а меня
окутывает тепло, что чьи-то большие горячие ладони отдирают мои пальцы, побелевшие,
скрюченные до боли, от ротанга, что они скользят по моей спине, согревая моё трясущееся
тело, а мягкие шершавые губы собирают слёзы со щек.
— Киса, тссс… — Тихий срывающийся шёпот, тяжелые удары сердца под моей ладонью, и его
запах. Сильный и терпкий, забивающий мои лёгкие. — Всё хорошо, детка. Всё хорошо.
Он баюкал меня в своих руках, как маленькую девочку, успокаивая, согревая. И я вдруг
разрыдалась. Да что такое-то? Моя стальная пружинка лопнула с тоскливым тонким бздыньком. И
сил не осталось. Вот совсем. Хотелось чего-то такого, что…
Подняв голову, я посмотрела на него сквозь пелену слёз и, закусив губу, тихонько
прошептала, всхлипывая, краснея, как помидор.
— Поцелуй меня… По-настоящему. По-взрослому.
Он замер на мгновение, его тёмные глаза, полные тревоги и злости, смягчились. Пальцы,
сжимавшие мои плечи, разжались, коснулись моей щеки, обведя линию скулы, подушечками стирая
свежие следы слёз.
– Безумие, – прошептал он, и в его голосе не было насмешки, только какая-то усталая
нежность. – Сумасшедшее безумие… Я чуть не тронулся от страха. Сроду ничего не боялся, а
тут… — Он обхватил мою голову ладонью и прижал к себе, я слышала, как он дышит, тяжелыми
рывками, шумно. Его грудь ходила ходуном, постепенно успокаиваясь.
— Дан… — Выдохнула я, поднимая голову. — Пожалуйста.
А потом весь мир сжался до его глаз, а я оглохла, даже, наверно, ослепла, потому что ничего
не видела и не слышала, кроме него. Его черного космоса, стука его сердца под моей ладонью.
Больше ничего. Мир просто исчез. Был и не стало. Остались только его губы на моих губах и
его поцелуй. Но это был не тот поцелуй, из тех, к которым я привыкла – не захват, не
наказание, не игра. Этот был совсем другим, не похожим ни на один из тех, что «ДО», он
был… Ммм… Как сахарная вата, которая тает на губах, оставляя только нежный вкус и
сладость на липких губах.
Его губы были тёплыми, мягкими и бесконечно нежными. Они не требовали, а просили. Они не
владели, а утешали. Это был поцелуй, который смывал весь испуг, всю боль. Мои пальцы
путались в его волосах, я вжималась в него всем телом, безмолвно умоляя о большем, желая
этого самого большего вот прямо сейчас. И было плевать на всё. Потому что сейчас был только
он. Его вкус. Его дыхание, смешивающееся с моим.
— Я хочу… — Выдохнула я ему в губы, на секунду разрывая пелену этого угара, чтобы нырнуть
в него ещё глубже, достать рукой до самого дна.
— Твою мать! — Рявкнул он, поднимая руку, хватаясь за край корзины, поднимаясь с пола одним
резким движением, удерживая меня одной рукой, ставя на ноги и разворачивая спиной к себе,
вжимая в каменное тело.
— Дан… — Простонала я, безумными глазами глядя вниз, на землю, которая уплывала всё
дальше и дальше.
— Руки на корзину. — Хрипло прошептал он, наклоняясь, прикусывая зубами мочку моего уха,
бедром вклиниваясь между моими ногами, раздвигая их в стороны. — И не шевелись, маленькая,
распутная дрянь…
Язык коснулся шеи, проводя бьющую током линию до ключицы. Я откинула голову и застонала,
низко, протяжно, бесстыдно. Вот сейчас, ведь правда? Правда?