Руслана поворачивается боком, проводит рукой по воде, смотрит вдаль. В её позе — вся тяжесть тех мыслей, что терзают её сейчас. А я сижу здесь, на песке, и чувствую себя беспомощным. Впервые в жизни не знаю, как помочь тому, кто мне так дорог.
Поднимаюсь, не в силах просто сидеть. Медленно иду вдоль берега — не к ней, а параллельно, сохраняя дистанцию. Нужно дать ей пространство, но и не исчезать совсем. Пусть знает: я рядом. Что бы ни творилось у неё внутри.
Нагибаюсь, поднимаю гладкий камешек. Запускаю его по воде — три прыжка, прежде чем он тонет. Глупый, бессмысленный жест, но хоть какое‑то действие, чтобы не сойти с ума от тревоги.
Наблюдаю за ней краем глаза. Она глубже погружается в воду, закрывает глаза. И в этот момент что‑то во мне успокаивается. Может, она просто пытается прийти в себя? Остыть? Осмыслить?
Ветер доносит до меня её прерывистое дыхание, плеск волн о берег. Солнце почти село — небо из розового становится лиловым, тени удлиняются. Время будто растянулось, превратилось в тягучую массу, которую нужно просто пережить.
Замечаю, что она начинает идти обратно. Шаг, ещё шаг — медленно, осторожно, как будто пробует почву под ногами. Останавливается в паре метров от меня, поднимает глаза. В них всё ещё боль, но уже нет того отчаянного страха. И она кивает — едва заметно, почти неуловимо. Но для меня это — целый мир.
Улыбаюсь. Не широко, не радостно — мягко, понимающе. Киваю в ответ.
— Я чувствую себя шлюхой… — Выдыхает тихо.
Молча притягиваю её к себе, зажимаю в объятиях и нежно целую в макушку.
— Сегодня нам придётся остаться в лесничьем домике. Мы не успели разложить палатки, и уже темно. — Говорю на другую тему, чтобы не касаться её раненого места. — Пойдём. Я сделаю тебе чай, а сам растоплю печь.
Беру её за руку и веду прочь от озера. Идёт рядом, опустив голову, всё ещё дрожа — то ли от холода, то ли от пережитых эмоций.
Дорога до домика кажется бесконечно долгой. В сгущающихся сумерках деревья отбрасывают длинные тени, воздух становится всё прохладнее. Я чувствую, как она время от времени бросает на меня короткие взгляды, будто проверяет — не изменилось ли что‑то во мне, не появилось ли в глазах осуждения.
Когда мы наконец приходим в домик, я зажигаю керосиновую лампу — тёплый жёлтый свет разливается по комнате, отбрасывая причудливые тени на стены. Руслана останавливается на пороге, нерешительно оглядывается по сторонам.
Она делает несколько шагов внутрь, останавливается у старого деревянного стола. Мокрая футболка липнет к телу, волосы спутались, на щеках — следы высохших слёз. Но даже сейчас она кажется мне невероятно красивой — такой уязвимой и настоящей.