— Семён… — выдохнул он. — Дьявол тебя раздери… Есть.
— Я же говорил, — меня распирало от торжества, хоть я и старался держать лицо кирпичом. — Губка, а не железо.
Данила ещё раз погладил зазубрину, словно это была женская грудь, а не кусок грязного металла.
— Объясни, — потребовал он коротко. — Как делать-то?
Следующей ночью галера спала, а наша банка работала.
Данила устроился удобно для процесса, кряхтя, поплевал на железо и принялся за дело. У него получалось даже лучше — сказывалась крестьянская привычка к монотонному труду. Вскоре к нам присоединился и Тимоха.
Шширк… шширк…
А затем с задней лавки потянулся Лукьян. И трое наших соседей спереди тоже принялись за свои кольца: Карп, Гришка и грек. Двое соседей Лукьяна по банке были из числа «стариков»: они знали о нашей затее, но были очень запуганы и их воля к жизни за время рабства была окончательно сломлена. Поэтому они не стали участвовать в нашем «проекте».
Процесс пошёл. Теперь мы не просто отбывали номер. У нас была цель. Каждую ночь канавки становились глубже на волосок. Мы грызли это железо коллективным зубом, подбадривая друг друга, смазывая металл слюной и ненавистью. Мы строили свой тоннель, миллиметр за миллиметром. И с каждым «шширком» слово «Кафа» пугало уже чуть меньше.
Сквозь квадратный проём в борту я видел, как медленно меняется цвет воды. С иссиня-чёрной, бездонной бездны открытого моря она становилась бирюзовой, местами мутной от песка. Мы шли каботажем. Турки жались к берегу, словно нашкодившие коты к тёплой печке, боясь получить пинка от разгулявшейся стихии.
Иногда в мареве горячего воздуха проступала тёмная, неровная полоса. Земля.
Это зрелище действовало на меня странно. Вроде бы радость — вот она, твердь, до которой рукой подать, если смотреть, например, через мою подзорную трубу (которая, увы, осталась у какого-нибудь бородатого мародёра). Но с другой стороны, эта близость была изощрённой пыткой. Земля была рядом, но между мной и спасительным пляжем лежали метры солёной воды, крепкий дубовый борт и, самое главное, проклятая цепь, приковывающая меня к банке надёжнее, чем ипотека к нелюбимой работе.
Я смотрел на эту полоску суши, щурясь от солнца и соли, и злился. Злился на себя, на турков, на судьбу-злодейку. Но злость эта была холодной, расчетливой. Там, на берегу, есть жизнь. Там не воняет мочой и калом. Там можно ходить в полный рост. И пока я вижу этот берег, пока галера не ушла в открытое море, у меня есть шанс. Призрачный, как туман над утренней рекой, но шанс.
Во время передышки я заметил, как двое матросов неподалёку драили палубу. Мерное шкрябанье и плеск воды смешивались с глухой турецкой речью. Вдруг Лукьян ткнул меня в бок.