…но…
Я — Семён. Я — есаул. И у меня есть принципы. Хоть я и человек живой, и ничто человеческое мне не чуждо, но всё же.
Я медленно, очень аккуратно, стараясь не делать резких движений, отодвинулся.
— Поздно уже, Елизавета Дмитриевна, — сказал я, вставая. Голос мой звучал хрипловато. — Загостился я. А Бугай там, поди, всю вашу людскую объел.
Она откинулась на спинку кресла. В глазах мелькнуло разочарование (и, наверное, даже лёгкий шок), но тут же сменилось пониманием. И, кажется, уважением.
— Да, поздно, — согласилась она ровно. — Ступай.
Я поклонился.
— Благодарствую за ужин. И за помощь. За всё.
Я пошёл к двери. Уже у порога она нагнала меня. Взяла за руку выше локтя. Коротко, сильно сжала.
— Береги себя, казак, — сказала она, глядя мне в глаза. — Ты слишком ценный, чтобы тебя убили в тёмном переулке. Или отравили вином. Или предали. Или сослали в Сибирь. Ты мне… нам нужен живым.
Её прикосновение словно прожгло рукав кафтана.
— Постараюсь, Елизавета, — кивнул я, стараясь сохранить на лице спокойную, чуть холодную невозмутимость, сдерживая улыбку от понимания того, что она обо мне переживает и заботится.
Я вышел в морозную ночь. Сердце колотилось как бешеное, отдаваясь в висках.
Бугай уже был готов и ждал меня у крыльца, сытый, довольный.
— Ну что, батя? Наговорились? — спросил он, щурясь.
— Наговорились, — буркнул я, шагая к воротам. — Пошли домой.
— А чего такой смурной? Вино кислое было?
— Вино было отличное. Слишком отличное.
Всю дорогу до флигеля Бугай молчал. Умный мужик. Всё видит, всё понимает, но лезть с расспросами не станет. За это я его и ценю.
Во флигеле я долго не мог уснуть. Лежал на тюфяке, глядя в чёрный зев потолка. В голове крутился этот вечер. Взгляды, полунамёки, касания, близость, дыхание.
Что я чувствую к ней?
Влечение? Безусловно. Я мужик, она красивая баба. Физиология, мать её.
Уважение? Да. Она умна, сильна, она игрок. С такой можно горы свернуть.
Узнавание и признание? И это. Мы с ней одной крови. Оба чужие в мире старых порядков и домостроевских правил. Оба пробиваем стены лбом.
Коктейль получался гремучий. Опаснее ядрёного турецкого пороха.
Я сунул руку к груди, нащупал гладкую кость амулета. Сжал так, что острые грани впились в ладонь.
Белла.
Я вызвал в памяти её образ. Костёр, степь, её горячие руки, шёпот «только вернись». Она ждёт. Она верит. Она — мой дом. Мой якорь. Моя настоящая жизнь.
Якорь…
Хммм…
Но Елизавета — это искушение. Это мираж. Красивый, манящий, но чужой.
— Не будь скотиной, Семён, — прошептал я в темноту. — Ты дал слово. Ты строишь, а не ломаешь.