— Добро, — сказал я, чувствуя, как внутри натягивается струна. — Твоя правда. Тише едешь — дальше будешь. Пойдём с твоим обозом.
— Вот и славно, — кивнула она. — А пока… обживайся, мой компаньон. Зима в Москве долгая, но скучно не будет.
Вечером во флигеле стояла тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием дров в печи да сопением Бугая, чинившего сбрую.
Я сидел за столом. Перед мной лежал чистый лист бумаги, чернильница и перо. Я макнул кончик, стряхнул лишнюю каплю.
Написать Максиму Трофимовичу и Остапу было делом пяти минут, простым, как удар топора.
«Атаману и есаулу — здравия. Бугай со мной, живой, морду отъел на казённых харчах. Дело решается, лёд тронулся. Порох (40 пудов), селитра (25) и свинец (30) закуплены, лежат на складе под надзором. С обозом двинем по насту, с купцами попутными, дабы не сгубить добро. Ожидайте к весне, как реки вскроются. Приложу все усилия, чтобы за это время ещё с пушками и ядрами вопрос утрясти. Берегите острог. Семён».
Я отложил этот лист. Сухо, по-военному. Всё понятно.
А вот второй лист…
Он лежал передо мной белым, пугающим прямоугольником. Сложнее, чем отчёт перед советом директоров. Сложнее, чем разговор с Голицыным.
Я смотрел на белизну бумаги и не знал, с чего начать.
«Здравствуй, Белла»? Слишком официально.
«Любимая»? Как-то… не по-казацки, что ли. Слащаво.
«Дорогая»? Будто письмо жене, с которой двадцать лет прожил и ипотеку выплатил.
Я крутил перо в пальцах.
Рядом что-то звякнуло. Бугай поставил передо мной глиняную кружку, от которой валил пар.
— Сбитень, батя. Горячий, с мёдом.
Я поднял голову. Десятник стоял рядом, огромный, нелепый в этом тесном пространстве. Он не смотрел на лист, но я знал — он всё понимает. Видит, как я мучаюсь.
— Спасибо, Бугай.
Он потоптался, шаркнул ногой.
— Ты пиши, батя. Пиши, как есть. Баба — она ж сердцем читает, а не глазами. Ей не слова нужны красивые, а чтоб знала, что помнишь. Что вернёшься.
Он хлопнул меня по плечу своей лопатой-ладонью и отошёл к своему углу, оставив меня наедине с мыслями и запахом мёда.
«Чтоб знала, что помнишь».
Я вздохнул, макнул перо и начал писать. Быстро, не давая себе времени на сомнения.
‘Белла.
Я в Москве. Город большой, каменный, шумный, но холодно здесь. И дело не в морозе. Тепла твоего не хватает.
Дела идут. Многое из того, что задумал — добыл. Порох есть, свинец есть, селитра тоже. Только вернуться сейчас нельзя — степь не пускает, снегом всё завалило. Придётся ждать весны, идти с большим караваном.
Не серчай, что задерживаюсь. Это ради острога, ради нас. Чтобы дом наш стоял крепко и никто его не тронул.