— За зельем? — спросил он, даже не поздоровавшись. — Казённое аль своё?
— Разрядный приказ платит, — я выложил на скамью грамоту. — Сорок пудов надобно.
Фома взял бумагу, пожевал губами, изучая печать.
— Разрядный… Знаю я их оплату. Полгода деньги ждать.
— Деньги выписаны по малом наряду. Получишь в казне сразу, как товар сдашь, — отрезал я. — Мне товар покажи. Кота в мешке брать не буду.
Старик кряхтя поднялся и повёл нас внутрь.
В амбаре было сухо и темно. Пахло углём и селитрой так густо, что першило в горле. Вдоль стен стояли бочонки — аккуратные, сбитые крепко.
— Бери любой, — махнул рукой Фома. — У меня трухи нет.
Я подошёл к ближайшему бочонку. Бугай сбил крышку.
Внутри была серая зернистая масса. На вид — порох как порох. Но в этом деле «на вид» не работает. В прошлой жизни я читал, как недобросовестные поставщики мешают порох с угольной пылью или, того хуже, землёй. А бывает, селитра вытягивает влагу, и тогда порох сыреет и теряет силу — он уже только в печку годен, а не в ствол.
Я зачерпнул щепоть. Растёр между пальцами. Зёрна твёрдые, не мажутся, на пальцах остаётся лишь лёгкий серый след. Сухо.
— Огонь есть? — спросил я.
Фома хмыкнул, достал кресало.
Я высыпал небольшую щепоть пороха себе на ладонь. Бугай попятился, выпучив глаза.
— Батя, ты чего удумал? Руку оторвёт!
— Не оторвёт, если товар добрый, — спокойно ответил я. — Поджигай, отец.
Купец высек искру на трут, раздул и поднёс к моей ладони.
Пф-ф-ф!
Вспышка была мгновенной. Облачко белого дыма взвилось к потолку. Я стряхнул копоть. Ладонь была чистой, даже волоски не особо опалило — только тепло почувствовал. Никаких несгоревших крупинок, никакой влажной кашицы, никакой чёрной мазни. Сгорело разом, чисто, зло.
— Доброе зелье, — кивнул я, отряхивая руку. — Уважаю.
Фома впервые посмотрел на меня с интересом.
— А ты рисковый, казак. Иной бы на земле пробовал.
— На земле сыро. А рука — она не соврёт. Готовь, отец. Все сорок пудов. И чтоб бочки смолёные были, крышки воском залиты. Проверю каждую.
Следующие три дня превратились в марафон.
От Фомы мы поехали на Казённый двор за свинцом и селитрой. Там было сложнее. Казённые люди — это не частник Фома, им спешить некуда. Мы маялись в очередях, ругались с дьячками, пересчитывали пуды, взвешивали свитки свинца.
Бугай работал за троих грузчиков. Он таскал свинцовые чушки с такой легкостью, будто это были буханки хлеба, вызывая священный трепет у местных работных людей. Я же носился с бумажками, ставил подписи, сверял записи.
— Тридцать пудов свинца, — бубнил кладовщик, отмечая в книге. — Принято. Селитры двадцать пять пудов… Куда грузить-то будете, служивые?