Я помню всё. Твой голос, твои руки. Амулет твой ношу у сердца, не снимаю. Он греет.
Жди меня. Я скоро. Как только солнце повернёт на весну, я буду в седле.
Я вернусь, родная. И привезу тебе не цветочек аленький, как в сказке, а себя — целого, живого и при деле.
Твой Семён’.
Я перечитал. Коряво? Может быть. Скорее всего. Уж извините — я не Кристофер Нолан, меняющий реальность своими текстами.
Но искренне? Да. Определённо.
Свернул оба письма. Растопил воск на свечке, капнул, прижал своей загогулиной с буквой «С», как делал для Голицына.
На следующий день я добрался до Ямского двора на южной дороге. Шумное место, пахнущее навозом, сырым деревом и дорогой. Ямщики — народ ушлый, себе на уме.
Того, кто отправлялся на юг, в сторону Воронежа, я вычислял долго. Нашёл мужика лет сорока, с красным от ветра лицом, который увязывал тюки на санях.
— На юг путь держишь, мил человек? — спросил я, подходя.
— А тебе какая печаль? — буркнул он, не оборачиваясь.
— Печаль простая. Весточку передать надо. До Воронежа, а там на Дон переправят с оказией.
Ямщик выпрямился, окинул меня взглядом.
— Государеву почту везу. Не положено частные цидульки брать.
Я молча достал приготовленные пятнадцать копеек из кармана. Серебро сверкнуло на ладони на зимнем солнце.
Глаза ямщика сузились.
— Не положено… — повторил он медленнее, озираясь по сторонам. — Но коли нужда великая…
— Великая, — кивнул я. — И срочная. Письма важные. В одном — про службу государеву речь, в другом… про жизнь душевную.
Я вложил ему в руку свернутые листы, а поверх насыпал монет.
— Ладно, — он спрятал всё это глубоко за пазуху тулупа. — Довезу. Передам на заставе. Там казаки часто бывают — с оказией до Дона дойдёт.
— Смотри, не потеряй. Головой ответишь.
— Обижаешь, служивый. Ямщик слово держит.
Я смотрел, как сани выезжают со двора, скрипя полозьями. Мои слова уезжали туда, в степь, где ждали. А я оставался здесь.
Впереди была долгая московская зима. Интриги, Засекин, Елизавета с её манящими глазами и холодная постель во флигеле немца.
— Ну что, батя? — спросил подошедший Бугай. — Отправил?
— Отправил, — выдохнул я, глядя на серые облака. — Теперь только ждать. И не наделать глупостей.
— Глупостей мы не наделаем, — философски заметил десятник. — Мы их, если что, саблей порубим.
Я усмехнулся.
— Пошли, «фелосаф». Нам ещё пушки искать надо.
Москва легла под снег, как медведь в берлогу — глубоко, основательно и надолго. Сугробы доставали до нижних венцов срубов, а небо, казалось, опустилось прямо на маковки церквей, придавив их свинцовой подушкой. Карл Иванович фон Визин со своими рейтарами отбыл на зимний постой под Смоленск, оставив нас с Бугаем в своей усадьбе на правах то ли гостей, то ли сторожевых псов — это уже было не так очевидно понятно. Управляющий Генрих на нас больше совсем не косился, кормил исправно, но тоска в пустых хоромах стояла такая, что выть хотелось на пару с метелью.