Делать было решительно нечего. Порох лежал на складе у Фомы, свинец был пересчитан до последнего золотника, а до оттепели оставалось времени столько, что можно было успеть состариться. Я перечитал все доступные бумаги, Бугай переточил все ножи в доме, включая кухонные, и даже начал учить немецкий язык, пугая Генриха жутким рычащим акцентом.
В такой обстановке визиты на Ордынку по известному адресу стали моим единственным спасением от сумасшествия.
Поначалу я находил поводы сугубо деловые. Нужно согласовать маршрут весеннего обоза — дело нешуточное, тут каждая верста на счету. Потом потребовалось лично проверить качество второй партии кожи (о цене мы с ней договорились, всё утвердили). Затем возник вопрос о пошлинах на заставах. Предлоги находились сами собой, и каждый раз я задерживался в доме вдовы всё дольше.
Елизавета расцветала. Буквально на глазах. Её глаза сияли мягким, тёплым светом, будто в них зажгли тихий огонь. Ещё недавно, при первых встречах, она держалась строго, по-купечески чинно, каждое слово взвешивала, словно товар на весах. А теперь в её лице появилось что-то иное — живая теплота, лёгкая улыбка, интерес ко всему вокруг. Из строгой купчихи она понемногу превращалась в женщину, которой просто интересно жить.
С ней было легко. Будто сидишь у тёплого потрескивающего костра после долгого пути и понимаешь, что никуда спешить не нужно. Мы говорили часами. О торговле, о политике, о новостях из Европы, которые доходили сюда с опозданием на полгода. Я рассказывал ей о дальних странах — аккуратно, не выдавая знаний из будущего, списывая всё на рассказы иноземных наёмников, коих на Дону хватает. Она слушала жадно, впитывая каждое слово, чуть склонив голову, и в её взгляде было столько внимания, что слова сами находились. Говорили мы подолгу, иной раз и не замечали, как проходит время.
Впервые с момента моего попадания в этот век я не чувствовал себя одиноким островом разума среди океана архаики. С ней не нужно было притворяться грубым солдафоном.
Однажды вечером, когда за окном выла вьюга, она пригласила меня в дальнюю комнату, куда прислуга заходила редко.
— Смотри, — сказала она, распахивая дверцы дубового шкафа.
Я присвистнул. Книги. Десятка два толстых томов в кожаных переплётах с тиснением. Для Москвы семнадцатого века — сокровище, не хуже сундука серебра.
— Откуда? — я провёл пальцем по корешку.
— Муж привёз. Он много путешествовал, пока был жив. Говорил, что в знаниях сила большая, чем в золоте.
Я вытащил одну книгу. «Theatrum Chemicum». Латынь. Трактат по алхимии. Рядом стоял немецкий травник с великолепными гравюрами. Мои руки предательски дрогнули. Здесь, на этих полках, пылились знания, которые могли бы перевернуть мою жизнь в остроге. Рецепты смесей, свойства металлов, медицина — пусть примитивная, но систематизированная.