— Семён, — прошептал он. — Слушай. Мне кажется, я малость понимаю речь тех двоих.
Я покосился на него.
— С каких это пор?
— Да нахватался турецкого в прошлой жизни… — буркнул он. — Не всё, но смысл ловлю, когда слова говорят разборчиво и медленно. А на галере это не часто бывает.
Он на секунду прислушался, потом заговорил тише, почти беззвучно, пересказывая:
— Стало быть, жалуются: море нынче злое. Как баба: то приголубит, то ударит…
Он сделал паузу, оглянувшись по сторонам.
— Про Кафу что-то сказывают, не разобрал. Боятся, что ветер переменится. Если с севера задует — худо будет. Волна поднимется.
Я сжал зубы.
— А дальше?
— Говорят, галера наша дрянная… борт низкий. Потому и жмутся к берегу. Реис, мол, не дурак — знает, что в открытом море им не сдобровать.
Лукьян затих, снова вслушиваясь, затем добавил:
— Если качнёт сильнее — воды наберёт. И всё. Погибель. Подумал, тебе это может быть как-то полезно для нашего дела.
Я прислонился к борту, переваривая услышанное. Информация была ценнее золота. Значит, галера — хрупкая. Она боится шторма так же, как мы боимся плети. Любая серьезная волна для неё — смертный приговор. Галера просто черпнёт воды через вёсельные порты, и мы все дружно пойдем на дно, прикованные к своим местам. Уютная перспектива.
С другой стороны, этот страх играл нам на руку. Пока они боятся утонуть, они держатся берега. А берег до Кафы — это наша единственная надежда на спасение, если (или когда) мы всё-таки избавимся от оков.
За неделю я научился различать в сумятице движений нашего каравана определнный порядок. Иногда, когда угол зрения позволял, я видел соседние галеры. Длинные, хищные силуэты скользили по воде, выбрасывая сотни вёсел, как лапы гигантских насекомых. Раз, два, и ещё одна чуть поодаль…
Я считал: три с ближайшей стороны и, вроде как, ещё три с противоположной. Семь галер. Неплохая эскадра…
А ещё эти перерывы.
— Дур! — орал надсмотрщик, и вёсла замирали.
Галеры сходились бортами для обмена новостями или припасами. И когда это происходило с моей стороны, я в такие моменты превращался в один сплошной глаз и ухо. Я следил за матросами, перекидывающими канаты. Ловил жесты командиров. Вот этот толстый в богатом халате машет рукой в сторону берега — спорят о маршруте? Или тот, с пером на чалме, тычет пальцем в небо, где собираются подозрительные тучи? Каждая деталь, каждый жест укладывались в моей голове в копилку будущего плана. Я пока не знал, как именно я использую это знание, но нутром чуял — пригодится. Лишним точно не будет.