Прогресс с кольцами шёл. Медленно, мучительно, но шёл. Мы работали как проклятые, только вместо кирки у нас было одно-единственное кольцо кандалов.
Днём, когда барабан задавал ритм и вёсла рвали воду, я незаметно пилил с помощью ног, как и мои товарищи по несчастью.
Шширк… шширк…
Ритм скрывал скрежет. Вибрация корпуса маскировала дрожь. Ага ходил по мостику, поглядывая на спины, но ему и в голову не приходило смотреть на ноги.
В перерывах мы сидели, сгорбившись, делая вид, что охвачены дремотой или выбираем вшей, а сами, прикрываясь тряпьём, тёрли, тёрли, тёрли.
Но самым главным стахановцем нашей подпольной артели оказался Лукьян. Этот мелкий мужичок работал энергичнее всех нас. Его руки, привыкшие к тонкой работе до плена, двигались с машинной точностью.
— Семён, — шепнул он как-то под утро, толкая меня в плечо. — Глянь-ка.
Я отклонился назад, нащупал кольцо. Провел пальцем.
Сердце пропустило удар. Канавка была глубокой. Ноготь проваливался в неё уверенно, цепляясь за края. Звено толщиной в палец уже потеряло добрую четверть своей прочности.
— Ещё немного, — выдохнул я. — Ещё дней шесть, и эта дрянь лопнет, если дёрнуть как следует.
— Шесть дней… — эхом отозвался Данила. — Дойдём ли? Говорят, Кафа уже близко.
Грек с передней банки — тот самый старый рыбак — подтвердил наши опасения. Данила как-то умудрился с ним объясниться на пальцах во время раздачи похлёбки. Рыбак показал на пальцах: пять, может, шесть восходов. Если ветер не подует в морду.
Время сжималось, как шагреневая кожа. Мы грызли металл, а металл грыз нас, выматывая последние силы. Но мысль о том, что мы уже не просто бессловесный скот, а диверсионная группа, придавала сил лучше любой каши с рыбьими головами.
Один вечер врезался мне в память особенно ярко.
Мы шли курсом на запад, солнце садилось прямо в море, по левому борту. Огромный багровый диск коснулся воды, и трюм мгновенно преобразился. Лучи пробили вёсельные порты, заливая всё внутри фантастическим, нереальным светом. Грязные, потные тела, ржавые цепи, отполированное дерево вёсел — всё окрасилось в красно-золотые тона.
В этой грязи и вони вдруг возникла красота. Дикая, первобытная, равнодушная к нашим страданиям. Она существовала сама по себе, там, за бортом. Этот свет не знал о кандалах и плетях. Он просто был. Я смотрел на этот закат, щурясь от яркого света, и чувствовал, как внутри поднимается ком. То ли слёзы, то ли злость, перемешанная с восхищением.
— Красиво, зараза, — прохрипел Карп, не отрываясь от весла.
— Красиво, — согласился я. — Только не для нас эта красота. Пока не для нас.