В голове всплыл образ Энди Дюфрейна из «Побега из Шоушенка». Тот парень ковырял стену маленьким геологическим молотком годами, вынося мусор в карманах. Крошка за крошкой. Терпение и время. А потом ещё прополз большое расстояние в сточной трубе на пути к свободе.
У меня не было молотка. У меня не было годов. У меня были куски ржавого железа, моя слюна и моё упорство в борьбе за жизнь.
А вот дерьма с мочой — хоть отбавляй: куда ни ступи, везде оно, день и ночь, похлеще, чем у Энди в его сточной трубе.
Первая ночь прошла в аду. Рука затекла так, что я перестал её чувствовать. Спина, и так истерзанная греблей, ныла немилосердно. Я тёр, пока глаза не начали слипаться, пока пальцы не свело судорогой.
Под утро, когда серый свет начал просачиваться в порты, я ощупал кольцо.
Ничего. Даже царапины не чувствуется. Только ржавчину немного стёр.
Разочарование накатило душной волной. Может, они правы? Может, я и правда рехнулся, возомнив себя графом Монте-Кристо? Это кованое железо, Семён. Оно держало людей столетиями.
«Ещё сотню движений, — приказал я себе беспощадно. — Просто ещё сотню. Не ной».
Вторая ночь была такой же. Я тёр с упорством маньяка, стирая кожу на пальцах. Тимоха, проснувшись по нужде, посмотрел на мои манипуляции, вздохнул и отвернулся к переборке. В его спине читалось: «Упрямый баран. Спал бы лучше, набирался сил».
На третью ночь я едва не сдался. Прогресс не нащупывался. Металл казался монолитом, несокрушимым и вечным. Я чувствовал себя мухой, которая бьётся в стекло. Но останавливаться было нельзя. Есть понятная цель, где ставка — жизнь.
Я тёр, стиснув зубы, представляя, что стираю не металл, а глотки тех, кто нас сюда загнал.
На рассвете четвёртого дня, когда барабанщик на палубе только-только почесал ухо, готовясь ударить в свой проклятый инструмент, я привычно потянулся проверить результат.
Провёл ногтем по кольцу.
И ноготь зацепился…
Меня словно током ударило. Сон как рукой сняло. Я провёл ещё раз. Медленно. Вдумчиво.
Там была борозда. Крохотная. Едва ощутимая. Мелкая, как волосок. Но это была она. Ямка. Углубление в теле металла. Я протёр «пропил» — звено действительно вгрызлось в моё кольцо.
Работает.
Твою мать, это работает!
Сердце заколотилось о рёбра, как пойманная птица. Я толкнул Данилу.
— Просыпайся, — шепнул я. Голос дрожал.
Казак разлепил веки, мутно глядя на меня.
— Опять ты? Чего тебе?
— Руку дай.
Он нехотя протянул ладонь. Я взял его палец, шершавый, мозолистый, и приложил к кольцу.
— Чуешь? Медленно пройдись, ногтём поскреби.
Данила поводил пальцем. Сначала бездумно, потом замер. Нахмурился. Провёл ещё раз, нажимая ногтём. В потёмках его лицо изменилось. Сонная одурь слетела, глаза распахнулись. Он резко повернул голову ко мне. В его взгляде вспыхнуло что-то такое… жадное. Голодное.