В стеклянный кувшин перелил натуральный апельсиновый сок прямого отжима. Для Анны сварил в турке настоящий, крепкий кофе, добавив щепотку корицы.
Стол ломился. Это был завтрак для королей. Завтрак для людей, которых любят и о которых заботятся.
К моменту, как закончил, часы показывали половину седьмого. Я вытер руки кухонным полотенцем, налил себе просто черный кофе в кружку и прислонился спиной к кухонному гарнитуру, скрестив ноги. Стал ждать.
Примерно через десять минут в коридоре послышался едва уловимый скрип половицы. Затем тихий шелест ткани. Они проснулись. Я затаил дыхание.
Дверь кухни, которую я оставил приоткрытой, медленно, с жалобным скрипом поползла в сторону. В образовавшуюся щель первыми скользнули испуганные глаза Анны. Она была в том же застиранном домашнем кардигане. Увидев меня, стоящего у гарнитура, она рефлекторно вздрогнула. Ее рука метнулась назад, закрывая собой выглядывающую Соню. Но затем ее взгляд упал на стол.
Она замерла. Ее глаза, воспаленные от недосыпа, начали расширяться. Она смотрела на золотистые панкейки, с которых медленно стекал сироп. На горсть красной, сочной клубники. На исходящий паром омлет. На запотевший кувшин с соком. Ее ноздри дрогнули, втягивая невероятный запах жареного бекона и свежего кофе.
Соня, не понимая, почему мама остановилась, выглянула из-за ее бедра. Маленькая девочка увидела стол, и ее рот приоткрылся в немом изумлении. Я не стал делать резких движений. Просто стоял, опираясь на столешницу, и смотрел на них абсолютно спокойным, миролюбивым взглядом. В моей голове прокручивался четкий алгоритм действий. В переговорах, когда ты предлагаешь оппоненту выгодную сделку, нельзя давить. Нужно положить контракт на стол, отойти на шаг назад и дать им возможность самим взять ручку. Любое давление воспринимается как подвох.
— Доброе утро, — произнес я. Мой голос звучал мягко, тихо, почти на тон ниже обычного. — Завтрак готов. Проходите.
Анна не шевельнулась. В ее израненном мозгу сейчас выла сирена. «Ловушка! Это ловушка!» Максим не мог приготовить завтрак. Он мог только требовать его, а если яйца были недожарены — швырнуть тарелку ей в лицо.
Я видел, как вздымается ее грудь от частого дыхания. Как она судорожно сглатывает слюну — не от голода, а от паники. Стало ясно, что просто приглашения недостаточно.
Я взял свою кружку с черным кофе. К еде не прикоснулся.
— Садитесь, — мягко повторил я. — Я подожду.
Я сделал шаг в сторону и опустился на самый дальний табурет, в самом конце стола. Слегка отодвинулся назад, ссутулив плечи, чтобы казаться меньше, обхватил кружку обеими руками и опустил глаза, уставившись в черный кофе. Я не смотрел на них. Снял прицел своего внимания.