Соня не шелохнулась. Тогда произошло то, что разорвало мне душу окончательно. Девочка медленно, словно во сне, подняла голову и посмотрела на Анну. Ребенок не принимал решений сам. Она просила разрешения. Ее глаза умоляли: «Мама, скажи, что это не ловушка. Скажи, что мне можно».
Анна посмотрела на меня. Долгим, тяжелым, сканирующим взглядом. Она искала в моей позе, в моих глазах признаки надвигающейся бури. Признаки того пьяного безумия, которое обычно предшествовало вспышкам гнева Максима. Но она нашла лишь смертельную усталость и спокойствие.
Анна опустила глаза на дочь. Женщина сглотнула. Я видел, как сильно она боится совершить ошибку, которая будет стоить ребенку слез. Но материнское желание подарить дочери секунду счастья пересилило страх. Она чуть заметно кивнула.
— Иди, мышка… — шепнула она, мягко подталкивая Соню вперед свободной рукой. — Посмотри.
Соня оторвалась от спасительной материнской ноги. Каждый ее шаг был выверен. Она ступала по скрипучему паркету в своих ярких носочках так тихо, словно скользила по льду. Она была готова в любой момент развернуться и броситься обратно.
Она подошла ко мне на расстояние вытянутой руки. Замерла. Я не шевелился. Превратился в статую. Знал, что если сейчас протяну руку, чтобы погладить ее по голове, она упадет и закричит или расплачется.
— Это все твое, — тихо произнес я, глядя на светящиеся окошки домика, чтобы не сверлить ее взглядом. — Твой замок.
Я медленно, одним пальцем, подвинул по полу фигурку куклы-девочки в сторону Сони и добавил:
— Держи.
Соня посмотрела на куклу. Затем на мою руку со сбитыми костяшками. В ее глазах мелькнула паника, но притягательность немыслимо красивой игрушки перевесила. Маленькая, худая ручка в выцветшем рукаве медленно потянулась вперед. Пальцы девочки коснулись фигурки. Она схватила куклу быстрым, судорожным движением, словно воровала ее у спящего, и тут же прижала к своей груди, отступив на полшага назад.
Она ждала, что я заору. Ждала, что вырву куклу обратно. Но я продолжал сидеть неподвижно, лишь мягко улыбаясь. Соня посмотрела на игрушку, зажатую в ее ладошках. Настоящая, целая кукла. В красивом платье, с нарисованным личиком. Не грязная. Не сломанная. Ее собственная. Девочка подняла лицо. Она посмотрела на меня.
И вдруг, сквозь весь тот страх, сквозь маску забитого ребенка, пробился лучик света. Уголки ее губ едва заметно дрогнули. Она улыбнулась. Это была не та заливистая, беззаботная улыбка, которой дети встречают подарки в нормальных семьях. Она казалась робкой, мимолетной, полной неверия в собственное счастье. Но эта улыбка была адресована мне.