Работа кипела. Старый мир рушился с треском и грохотом, освобождая место для новой жизни, которая должна была вот-вот постучаться в эту дверь. И я был готов встретить ее первым.
Когда за последним грузчиком, выносившим остатки искореженной полированной стенки, захлопнулась входная дверь, в квартире повисла тишина.
В том месте, где раньше стоял массивный советский гарнитур, обои сохранили свой первоначальный, более светлый оттенок, образуя на стене нелепый прямоугольник. На обнажившемся паркете темнела грязи и глубокие царапины — шрамы от ножек продавленного дивана. Комната казалась огромной и абсолютно мертвой. Я стоял в дверном проеме, сунув руки в карманы джинсов. Оценивал обстановку и представлял, как позже сделаем здесь ремонт. Восстановим пол, поменяем обои.
В дальнем углу, между окном и стеной, все так же стояли Анна и Соня. Прошло минут пятнадцать с тех пор, как начался демонтаж, но они не сдвинулись ни на миллиметр. Анна лишь сменила позу: теперь она стояла так, чтобы полностью, всем своим хрупким телом закрывать дочь от меня. Ее руки были отведены назад, ладони судорожно сжимали ткань Сониного платьица.
В изломанной психике сейчас происходил коллапс. То, что случилось, не укладывалось ни в один из знакомых ей сценариев. Обычно Максим бушевал, бил посуду, кричал, распускал руки. Но он никогда не уничтожал свой собственный комфорт. Он любил этот диван. Лежал на нем часами, потягивая виски и глядя в телевизор. Разумеется, в те дни, когда не оставался в офисе или не развлекался с любовницей. А теперь дивана нет. Телевизора нет. Квартира пуста.
Я видел, как ее глаза метались от пустой стены к пыльному полу, а затем снова возвращались ко мне. В этих глазах читался немой, отчаянный вопрос: «Что дальше? Ты продал все за долги? Нас выгонят на улицу? Ты сейчас убьешь нас?»
Соня не издавала ни звука. Ни единого всхлипа. Девочка сжалась за ногами матери, превратившись в безмолвного призрака. Это пугало меня больше всего. Здоровый ребенок в такой ситуации плакал бы от грохота и присутствия чужих, страшных дядек. Соня же знала главное правило выживания в этом доме.
Мне хотелось сделать шаг вперед. До боли в груди хотелось подойти к Анне, взять ее за дрожащие плечи, посмотреть в перепуганные глаза и сказать: «Аня, выдыхай. Все закончилось. Этого ублюдка больше нет. Теперь все будет по-другому».
Я даже приоткрыл рот, чувствуя, как слова формируются на языке. Но тут же стиснул зубы. Нельзя. Я знаю, как работает человеческая психика в состоянии стресса. Если переговорщик, который десять минут назад держал пистолет у твоего виска, вдруг начинает улыбаться и говорить ласковые слова, ты не расслабляешься. Ты пугаешься еще сильнее. Понимаешь, что это изощренная игра психопата, прелюдия к чему-то по-настоящему ужасному.