Я знала, что они попытаются, и хотела нанести упреждающий удар.
А сейчас стояла перед гардеробом и смотрела на скудный выбор и даже испытывала легкое сожаление.
Я провела рукой по плечам одного из платьев: черное, с бархатной отделкой на манжетах. Было оно вполне приличным — и смертельно скучным.
На секунду я прищурилась. А потом сдвинула в сторону вешалку и достала пепельно-серое платье, которое не надевала с прошлой весны. У него был скромный вырез лодочкой, чуть мягче линия талии и почти невидимая вышивка — только при определённом свете она казалась серебристой.
Я приложила его к себе, глядя в зеркало.
Вдовствующая преподавательница смотрела на меня с укором.
Но где-то под ней была женщина.
Я повесила платье на дверь и сказала шутливо:
— Сегодня позволим себе роскошь. Роскошь быть живой.
Тем более я намеревалась совершить кое-что очень сумасбродное.
Стоя перед зеркалом, я сняла заколки, которыми обычно скрепляла волосы в узел, и тяжелые пряди волной рассыпались по плечам. Сложные прически я не любила — и не умела, признаться.
Я собрала волосы в низкий гладкий пучок на затылке, но не как обычно — не туго и не в спешке. Позволила нескольким прядям свободно лечь по вискам и закрепила его парой тонких шпилек с черным жемчугом на концах.
К восьми вечера вернулся посыльный от полковника и сообщил, что тот непременно прибудет в срок. В этом я не сомневалась и уселась ждать своего кавалера в гостиной. Внутри как раз проснулся голос совести: некрасиво было использовать Оболенского в корыстных интересах.
Некрасиво, кто же спорит.
Но — необходимо. Я должна была проверить свои догадки: Зинаида — беспечная участница Народной воли или же засланный казачок, потому что я успела вставить кому-то палок в колеса?
Это был не порыв глупого любопытства. Нет, я должна была знать, особенно с учетом тайн, которое хранило мое прошлое. Я должна знать и быть наготове.
Ровно в восемь часов двадцать девять минут в квартире раздалось противное дребезжание звонка. Настасья бросилась открывать, я же, как и приличествовало, вплыла в прихожую.
Полковник Оболенский явился при параде: во фраке глубокого черного цвета, с атласными лацканами, под ним — светло-серый жилет и снежно-белая сорочка с жестким, крахмальным воротником и темная бабочка. На руках — перчатки, в правой ладони он держал лаковую трость с серебряным набалдашником.
Красивый, статный мужчина, который…
… ничего не трогал в моем сердце.
— Доброго вечера, Ольга Павловна. Я весьма польщен, что вы приняли мое предложение, — пророкотал он, жадным взглядом окинув меня с ног до головы.