— Потому что, Миша, некоторым взрослым страшно, когда кто-то идет не туда, куда им удобно. Они боятся.
Он нахмурился. Миша обдумывал это несколько секунд, потом кивнул.
— Тогда пусть боятся, — буркнул он. — Все равно неправы.
Я не успела ничего ответить — он вдруг круто развернулся на пятке и выскочил за дверь, как будто, сказав это, он выполнил какую-то важную для себя миссию.
Я осталась стоять с газетой в руках, и на душе вдруг стало чуть легче. Притихшая Настасья закрыла за Мишей дверь, а развернула уже изрядно смятые страницы, чтобы вновь взглянуть на шарж.
Газета называлась « Петербургский Вестник » — популярное, широко распространяемое издание с репутацией «сдержанно-консервативного». Ее выписывали в домах уважаемых людей, в министерских приемных, офицерских клубах, читали в читальнях, в купеческих лавках и даже в провинциальных гимназиях, куда экземпляры доходили с задержкой.
Она выходила три раза в неделю, на серовато-желтой бумаге, крупного формата, сложенная вдвое, с характерным запахом типографской краски. На первой полосе — официальные новости, приказы, назначения. На второй — статьи обозревателей, политические колонки. И только к третьей и четвертой полосе читатель добирался до «общественного раздела» — где обитали светская хроника, фельетоны, рецензии… и карикатуры.
Появление шаржа на меня в «Петербургском Вестнике» было публичным унижением. Это не анонимка, которую можно сжечь. Это яркое, злое послание, которое, к тому же, попадет во множество домов в городе.
Умельцы сработали довольно быстро, не прошло и двух дней. А ведь выпуск нужно было подготовить отрисовать, согласовать, отправить в печать… Долгий процесс, но, наверное, нашлись те, кто придал ему ускорения…
Я бросила взгляд на часы: давно пришло время собираться в университет.
И столкнуться с последствиями этого идиотского шаржа.
Газету хотелось сжечь, а руки отмыть с мылом. Я сделала второе, а вот от первого воздержалась. Наоборот, аккуратно сложила ее вдвое и разместила в шкаф за стекло. Пусть лежит как напоминание.
Чтобы через тридцать лет я показывала ее ученицам и смеялась, вспоминая начало своего нелегкого пути.
Пока я одевалась перед большим зеркалом в массивной деревянной раме, что стояло в моей спальне, за окном медленно серел Петербург, и холодный весенний свет пробивался сквозь тонкие шторы. Я надела привычный лиф, который заменял мне жесткий корсет, белую сорочку с длинными рукавами из плотного батиста с тонкой, почти незаметной вышивкой по вороту и темно-серое шерстяное платье с застежкой на груди — строгое, с высоким воротом и манжетами на пуговицах.