Профессор Александр Петрович Вяземский. Тот самый, который обвинил меня в том, что я — протеже князя Хованского. Он смотрел с жадным, даже алчущим любопытством, и мне сделалось не по себе. Раз за разом возвращался ко мне взглядом, и его бледное, холеное лицо едва ли не подрагивало от нетерпения. Я не сразу поняла, что именно в этом взгляде меня беспокоит: не презрение, не злоба — нет, хуже. Он чего-то ждал. Ждал, когда я сорвусь, огрызнусь, устрою сцену. Или, напротив, сдамся — уйду, поджав губы, выбегу из аудитории…
Но он просчитался.
— Доброе утро, господа, — произнесла я ровно.
Это стало сигналом: один за другим мужчины начали снова шевелиться, разговаривать, потягивать чай, как будто я стала невидимой. Как будто ничего не было.
Кроме Вяземского.
Он встал, неторопливо подошел ко мне и, опершись на край стола ладонями, чуть наклонился.
— Вы не возражаете? — спросил он мягко, с выражением, которое в другой обстановке могло бы показаться вежливым.
Я подняла взгляд.
— Я просто хотел поздравить вас. Ваши педагогические достижения стали весьма заметны. Настолько, что о них теперь пишут даже в «Петербургском Вестнике».
Я ничего не ответила. Только посмотрела на него чуть дольше, чем того требовали приличия, — и снова опустила взгляд на бумаги.
Он выпрямился, медленно провел ладонью по лацкану сюртука — жест человека, наслаждающегося моментом.
— Удивительно, как тонко художник уловил характер. Почти научная точность, не находите?
Несколько преподавателей неловко откашлялись. Кто-то посмотрел в сторону, кто-то — на меня.
— Простите, Александр Петрович, — раздалось от стола у окна, — но мне кажется, вы недооцениваете, насколько подобная карикатура оскорбительна не только для Ольги Павловны, но и для нас всех.
Я обернулась.
Это был один из наших доцентов — скромный, молодой, всегда в тени и в вечно мятом сюртуке. Сутулый, в очках и с заломанным воротником. Это был первый раз, когда я услышала его голос.
— И если мы будем использовать такие выходки для мелкой пикировки, то сами же и подрежем корни у профессии, которой служим.
Прикусив губу, я поняла, что даже не знаю его имени, а ведь он вступился за меня!.. Я покосилась на Вяземского: тот раздувался от гнева словно воздушный шарик, но что-то удерживало его от острой, ядовитой реплики. Возможно тот факт, что спорить ему пришлось бы с мужчиной, а не со мной.
Гневно дернув кадыком, Вяземский поспешно убрался прочь от моего стола, и я не стала скрывать улыбку. Бросила быстрый взгляд на свои вещи, разложенные на столе, и решила забрать их с собой.