Он приподнял брови, но промолчал.
— Крымская война, — напомнила я. — Вы ведь участвовали в ней, верно?
На этот раз он коротко, резко кивнул.
— Тогда вам должно быть известно, что без сестер милосердия — без тех самых женщин, которых ваш сын считает неспособными к чему-либо серьезному — многие раненые просто не дожили бы до выздоровления.
Лев Васильевич напрягся, но ничего не возразил.
Я продолжила, глядя ему прямо в глаза.
— Эти женщины работали под пулями, перевязывали гангренозные раны, вытаскивали солдат из-под завалов, часто без сна, без отдыха. Они умирали вместе с вашими людьми. Так почему же ваш сын считает, что женщины ни на что не способны?
Он долго смотрел на меня не перебивая. Затем выдохнул через нос, отвел взгляд в сторону и поежился, будто осознал что-то неприятное.
— Чёрт возьми… — пробормотал он, проведя рукой по лицу.
— Знаете, сударыня… мой сын мне совсем иначе все пересказал.
Я едва заметно приподняла бровь.
— Правда?
Он хмыкнул.
— Да уж. Экая дрянь, а не сын, выходит, у меня. Заслоняет свою дурь гордостью, да еще и меня втравил. Паршивец.
Он вытянулся, отвел взгляд, будто размышляя над чем-то, а потом — неожиданно — снова посмотрел на меня, уже иначе, без прежнего высокомерия.
— Вы уж простите, мадам. Не разобрался сперва.
Я едва заметно кивнула.
— Благодарю, Лев Васильевич.
Он поджал губы, недовольно крякнул, а затем коротко поклонился.
— Доброго вам дня, мадам Воронцова.
Он уже было повернулся к выходу, но вдруг замедлился, посмотрел на меня дольше, чем требовалось бы для простого прощания. И дольше, чем позволяли приличия.
Глаза у него были прищуренные, внимательные, как у человека, привыкшего изучать людей, считывать их слабости и сильные стороны. Но в этот раз в его взгляде было нечто иное. Не просто оценка. Скорее… заинтересованность.
— А скажите-ка, мадам Воронцова, — негромко заговорил он, словно между делом, — вы одна здесь живёте?
Я чуть напряглась, но не подала виду. Его военные прямота и напор обескураживали.
— В каком смысле?
Он усмехнулся.
— В прямом, сударыня. Родственников у вас здесь нет? Или… муж где-нибудь в службе?
Я поджала губы, не отводя взгляда.
— Вам не кажется, что ваши расспросы неуместны? Напомню, вы явились ко мне в квартиру и с порога начали сыпать беспочвенными обвинениями…
И тогда полковник Оболенский поднял руки, словно сдавался на милость победителя.
— Не сердитесь уж, сударыня. Свою вину я осознал, а теперь же — удаляюсь. Еще раз прошу простить, а с Алексеем я дома непременно поговорю.
Развернулся, щелкнул каблуками и на этот раз действительно направился к выходу. Запоздало я подумала, что следовало бы попросить его не ругать сына — не хотелось, чтобы юноша меня возненавидел, но полковник уже скрылся на лестнице.