Работа шла участками. Первая бригада начинала от Тулы, вторая — от Москвы навстречу. Остальные — от промежуточных точек. План был такой: к концу июля все участки соединятся, и линия станет единой.
Но и здесь возникали проблемы. В жаркую погоду резиноид немного размягчался, и провод становился липким, его трудно было протягивать через изоляторы. Приходилось работать рано утром или вечером, когда прохладней. В дождь работа вообще останавливалась — мокрый провод скользил, монтажники падали с лестниц.
На одном из участков обнаружили, что треть изоляторов бракованные — керамика потрескалась, видимо, при транспортировке, или же их не просушили должным образом перед обжигом. Пришлось срочно заказывать новую партию у Митяя и заменять негодные.
На другом участке провод зацепился за ветку дерева во время натяжки, изоляция содралась на метровом отрезке. Пришлось вырезать повреждённый кусок, делать новое соединение.
Но постепенно, сажень за саженью, верста за верстой, линия росла. Я получал еженедельные рапорты от Павла — сколько километров проложено, какие проблемы возникли, как решены. К середине июля было проложено уже больше половины линии.
Шестьдесят вёрст. Почти шестьдесят четыре километра медного провода, протянутого через леса, поля, болота и реки. Четыре с половиной тысячи деревянных столбов, врытых в землю с математической точностью. Тысячи керамических изоляторов, каждый из которых Митяй с Семёном лично проверял перед отправкой. И вот теперь, стоя в чистом поле в десяти верстах от деревни Помахово, я держал в руках телеграфный ключ и понимал — это момент истины.
Александр Зайцев стоял рядом, вытирая вспотевшие ладони о полы сюртука. За его спиной трое студентов возились с приёмным аппаратом, в который раз проверяя надёжность всех соединений. Павел Соболев так же находился рядом.
— Егор Андреевич, — голос Александра дрожал от волнения, — всё готово. Батарея заряжена, приёмник настроен. Можем начинать проверку.
Я посмотрел на передающий аппарат — простую, но надежную конструкцию из латунных пластин, пружин и деревянной основы. Ключ под моей рукой был холодным и гладким. От него тянулся провод к вольтовому столбу — сорок медно-цинковых элементов в деревянном ящике, источающем слабый запах серной кислоты. А от столба — к линии. К тому самому медному проводу, который тянулся отсюда назад, в Тулу, где в моём кабинете у окна Николай Фёдоров сидел перед таким же приёмником и ждал сигнала.
Шестьдесят вёрст. В Москве двадцать первого века я нажал бы кнопку на смартфоне, и сообщение дошло бы до адресата на другом конце света за долю секунды через спутники и оптоволокно. Но здесь, в начале девятнадцатого века, эти шестьдесят вёрст казались чудовищным расстоянием.