Фландр повернулся к генералу, увлекая меня за собой.
Я невольно оказалась между ними.
Между человеком, который мог меня спасти… и человеком, который пришёл забрать меня обратно.
— Примите мою глубочайшую благодарность. Моя семья… Мы уже потеряли надежду. Львина исчезла так внезапно, так необъяснимо…
Моравиа перевёл взгляд на меня. Его серые глаза снова стали холодными, как ледники.
— Ваша супруга, граф, жаловалась на неподобающее обращение с вашей стороны. Вплоть до рукоприкладства, — произнёс генерал ровно. — Она утверждала, что бежала сюда, чтобы спасти свою жизнь.
В кабинете повисла тишина. Я затаила дыхание, ожидая взрыва. Гнева. Отрицания. Ударов.
Но Фландр лишь тихо рассмеялся.
Это был легкий, мелодичный смех. Смех человека, который слышал забавную шутку.
— О, наша старая песня, — покачал он головой, с грустью глядя на меня. — Генерал, вы же знаете прекрасно, что я никогда бы не поднял руку на женщину. Ну мне ли вам рассказывать! А что по поводу моей жены… У нее… очень богатое воображение. Семейный доктор говорит, что ей следовало бы писать романы. Ими бы зачитывалась вся столица!
Он провел свободной рукой по моим волосам. Я вздрогнула раньше, чем успела себя остановить.
Слишком быстро.
Слишком заметно.
— Неправда, — прошептала я. Голос сорвался. — Не верьте ему, господин генерал. Он…
— Шшш, — Фландр приложил палец к моим губам. Его прикосновение было ласковым, но от него по коже пробежал мороз. — Не нужно, родная. Хватит фантазировать. Ты устала. Ты напугана. А твое богатое воображение снова играет с тобой злую шутку.
Он повернулся к Моравиа, разводя руками в жесте вынужденной беспомощности.
— Она очень чувствительная натура, генерал. Знаете, есть такой тип женщин… Они из мухи делают дракона. Ей скажешь слово поперек, а она через час решает, что ее избивают. Это трагедия ее восприятия мира, а не моей жестокости, — вздохнул Фландр.
Ты тоже теперь на его стороне, генерал. Все! Весь мир на его стороне!
У меня защипало в глазах от внезапных слез злости на весь мир, который видит только эту заботливую и прекрасную маску, но не видит твари, которая прячется за ней.
Мне стало стыдно.
По-настоящему стыдно.
Так, словно я действительно была истеричной дурой, которая устроила весь этот кошмар из-за семейной ссоры.
Моравиа молчал. Он смотрел на Фландра, затем на меня.
Я видела, как его взгляд скользит по моему лицу, ища подтверждение лжи.
Но я не могла говорить. Слова застревали в горле, превращаясь в бессвязный хрип.
— А шрам? — вдруг спросил генерал.
Мое сердце пропустило удар. Шрам на плече. Грубый, неровный, выжженный кожей. Он запомнил шрам. Он хочет выяснить правду… Эта мысль придала мне сил.