Слова офицера повисли в воздухе, тяжелые и липкие.
«За девушкой прибыли».
Мир не рухнул.
Он просто выключился. Звук захлопнувшейся двери кабинета ректора, который еще секунду назад казался громом, исчез.
Исчез треск поленьев в камине. Исчез даже звук собственного дыхания. Остался только гул. Низкий, вибрирующий гул в ушах, ритмичный и безжалостный, как отсчет времени до казни.
Тук-тук. Тук-тук.
Это билось сердце. Или, может быть, это стучали каблуки роскошных туфель по паркету коридора? Я не могла различить.
Мои руки, еще минуту назад сжимавшие край мундира, онемели. Кровь отлила от пальцев, оставив их мертвенно-бледными и ледяными.
Я не смотрела на дверь. Тень под дверью вытянулась. Я задержала дыхание, пока лёгкие не начали гореть.
Генерал Моравиа стоял неподвижно.
Я чувствовала его взгляд — тяжелый, оценивающий. Он ждал реакции. Ждал слез, истерики, мольбы. Но я не могла издать ни звука. Мой животный инстинкт, загнанный в угол зверь, приказал замереть. Притвориться мертвой. Может, хищник пройдет мимо?
Нет. Это было не сердце. Это были шаги. И эти шаги приближались.
— Сюда, господин граф, — послышался дежурный голос офицера в конце коридора.
Сначала — тихий шорох по ковровой дорожке. Затем — четкий, размеренный стук. Едва уловимый, тонкий перезвон. Золото о золото. Перстни.
Я узнала этот ритм. Узнала эту походку — легкую, пружинящую, хищную. Так ходят те, кто уверен, что все вокруг принадлежит им по праву рождения.
Дверь открылась.
В кабинет ворвался свет из коридора, и вместе с ним вошел он.
Фландр.
Если генерал Моравиа был воплощением ночи, стали и шрамов, то Фландр был солнцем.
Ярким, ослепительным, обманчивым солнцем зимнего утра.
Высокий, стройный, в безупречно сидящем камзоле темно-синего цвета, который подчеркивал ширину плеч и узость талии. Светлые волосы, аккуратно уложенные, падали на лоб мягкими локонами. Лицо — открытое, благородное, с правильными чертами и ясными голубыми глазами. В этих глазах сейчас стояли слезы.
— О, Львина… — выдохнул он так, словно не чаял увидеть меня живой.
Голос дрожал. В нем было столько боли, столько облегчения, что у меня внутри все скрутило в тугой, болезненный узел. Тошнота подступила к горлу, горячая и кислая.
На одно чудовищное мгновение мне захотелось поверить, что он приехал за мной, а не за своей собственностью.
Эта предательская мысль напоминала ядовитую змею. И я мысленно схватила ее рукой, чтобы не дать ей укусить душу.
Фландр шагнул ко мне, игнорируя присутствие генерала. Его движения были плавными, почти танцующими. Он опустился передо мной на одно колено, взяв мои ледяные руки в свои. Его ладони были горячими и сухими. Слишком горячими.