Тихон сплюнул в воду.
— Сволочь, — пробормотал он. — Подлая сволочь.
Но ничего поделать он не мог.
Товар был конфискован.
Контракт провален.
А мальчишка Заречный…
Мальчишка сейчас узнает, что значит играть против власти.
Я увидел печати издалека.
Красные, с гербом Авиновых, висели на дверях коптилен — две действующие коптильни, опечатанные, молчаливые, мёртвые.
Дым не валил из труб.
Двор был пуст.
Артель разошлась.
Я остановился у ворот монастыря, и Егорка, шедший рядом со мной, замер, глядя на печати.
— Мирон, — выдохнул он. — Что это?
Я не ответил.
Внутри что-то оборвалось — не резко, а медленно, как натянутая верёвка, которая трещит, провисает, рвётся.
Печати. Волостной двор. Касьян.
Я прошёл через двор к коптильням, подошёл ближе, разглядывая печать — воск, красный, с отпечатком герба, чёткий, официальный, неоспоримый.
Опечатано. До выяснения.
Я повернулся, увидел Серапиона, выходящего из трапезной, его лицо было серым, усталым.
— Отец, — сказал я тихо. — Что случилось?
Серапион подошёл ко мне, остановился рядом.
— Касьян был здесь, с Тимофеем Волостным, писарем Двора, они обвинили нас в создании Крупного Промысла без разрешения, нарушении Устава Обители.
Он посмотрел на печати.
— Коптильни опечатаны, производство остановлено, товар Тихона изъят на причале.
Я почувствовал, как холод пробежал по спине.
— Изъят? Все двадцать бочек?
Серапион кивнул.
— Все. Касьян объявил, что товар произведён незаконно, и поэтому он изымается до решения Волостного двора.
Я отступил на шаг, пытаясь осмыслить.
Товар конфискован. Двадцать бочек. Тридцать серебра. Контракт с Тихоном провален.
Коптильни опечатаны. Производство остановлено. Сорок бочек в месяц для новых купцов — невозможно выполнить.
Крупный Промысел. Нарушение Устава.
Я посмотрел на Серапиона.
— Они правы? По закону?
Серапион вздохнул.
— Да, Мирон, по закону они правы, Устав Обители даёт нам право на малый промысел — до пяти бочек в год, на продажу излишков для нужд монастыря, но мы произвели сорок пять бочек за две недели, это не излишки, это Крупный Промысел.
Он посмотрел на меня.
— Тимофей был точен, безжалостен, он показал учётные записи кузнеца, подсчитал объёмы, доказал, что мы превысили разрешённый масштаб.
Я закрыл глаза.
Записи. Я знал, что Касьян взял и, знал, что он будет использовать, но я думал, что он ударит на Ярмарке, в открытую, через конфликт.
Я не думал, что он ударит через бюрократию. Через Устав. Через формальности.
Я недооценил его.
Память Глеба всплыла — корпоративные войны, судебные иски, способы, которыми компании уничтожали конкурентов через регуляторов, через законы, через бумажную волокиту.