Я сидела за столом, и Варя что-то говорила мне, и я кивала, и улыбалась, и не слышала ни слова, потому что внутри меня уже не было никого, кто мог бы слышать.
Встала. Не могу. Не могу сидеть и делать вид.
— Варенька, я на минуту…
Вышла. Прохладный вечерний воздух ударил по лицу — октябрь, запах мокрых листьев и дождя.
И… Максим.
Шёл мне навстречу. Быстро. Широкий шаг.
Лицо — белое, неподвижное, с кипящей внутри яростью, которую он держал, как держат кипяток в ладонях — секунду, две, три, и скоро обожжёт.
Он взял меня за руку. Крепко. Как берут ребёнка, когда переводят через дорогу, и сказал:
— Поехали. Отвезу тебя домой.
— Что произошло? Максим, вы подрались?
Его правая рука. Костяшки — красные, содранные, с запёкшейся кровью.
— Не важно.
— А где Илья? Максим, ты не должен был!
— Мам, — он остановился.
Посмотрел на меня. И в этот момент, на одну секунду, его стальное, взрослое лицо дрогнуло.
Мелькнул мальчик. Мой мальчик. С разбитой губой и порванной курткой, который вернул чужой телефон и не считал себя героем.
— Пожалуйста. Сядь в машину. Я должен увезти тебя отсюда. На этом всё. Я не хочу об этом говорить, потому что если начну — не смогу остановиться. Вернусь и добавлю!
Мы забрали Варю. Сели в машину. Максим вёл молча — двумя руками на руле, с разбитыми костяшками на правой. Варя сидела сзади, рядом со мной, и я чувствовала, как её маленькая ладошка нашла мою и сжала.
Тихо. Без слов. Просто — «я рядом».
Она ничего не знала. Но чувствовала.
***
Дома я закрыла дверь спальни.
Легла на кровать — на его половину. Зачем — не знаю. Может, потому что его подушка ещё пахла им. Может, потому что тело помнило: когда больно — прижмись к нему, и станет легче.
Только прижиматься было не к кому…
Лакки пришёл. Тихо, на мягких лапах. Ткнулся мокрым носом мне в ладонь, тяжело вздохнул и лёг на полу рядом с кроватью. Положил морду на лапы. Смотрел на меня снизу вверх — карими, влажными, всё понимающими глазами.
Собаки не знают слова «измена». Но они знают, когда их человеку плохо. И они не уходят.
Я лежала и плакала. Не навзрыд — тихо, почти беззвучно, как плачут женщины, которые не хотят, чтобы сын услышал из соседней комнаты.
Слёзы текли — в подушку, в его подушку, которая ещё пахла им — и я не вытирала, потому что руки не поднимались, потому что ничего не поднималось, потому что от меня осталась только оболочка, а внутри — пепелище.
Телефон…
Вибрация. Экран засветился в темноте. Илья.
«Как ты, Лида…»
Я посмотрела на экран. На его имя. На три точки в конце — не вопросительный знак, а три точки, как будто он не закончил мысль, как будто ему тоже больно, как будто он тоже страдает.