Он открыл рот, но не успел…
— Я не понял! Ты что, изменяешь матери?
Голос за спиной.
Жёсткий. Холодный. Стальной.
Такой, который я никогда не слышала от своего сына.
Я обернулась…
Максим стоял в трёх шагах от нас. Руки вдоль тела, кулаки сжаты, челюсть — закаменевшая, неподвижная. Он смотрел на отца — не на меня, только на него — и от этого взгляда мне стало страшно. По-настоящему страшно.
Не за Илью. За Максима.
Потому что мой сын — мой добрый, мягкий, терпеливый мальчик, который таскает домой щенков и копит на кольцо — мой сын сейчас выглядел так, как выглядят мужчины за секунду до того, как всё летит к чёрту.
— Максим… — Илья шагнул к нему. — Сынок, ты всё слышал?
— Пошли выйдем.
Максим не повысил голос. Не повысил — и от этого стало ещё страшнее. Крик можно было бы списать на эмоции. Но этот ровный, ледяной тон — это был не мальчик. Это был мужчина, который принял решение.
— Мама, — он повернулся ко мне, и на одну секунду его лицо смягчилось, — иди к Варе. Пообщайтесь. Я разберусь.
— Максим, не надо…
— Мам. Пожалуйста. Иди к Варе.
Они ушли. Вместе. К выходу.
Два силуэта — одинаковых, широкоплечих, одного роста — один чуть шире, другой чуть стройнее. Отец и сын.
Двадцать лет я смотрела на них рядом и думала: вот оно, счастье. Вот оно — продолжение нас в детях. Вот так и должно быть.
А сейчас они шли рядом, и между ними было что-то такое, от чего воздух трескался…
Я вернулась к столу. На автопилоте.
Ноги шли сами, тело само садилось на стул, руки сами тянулись к стакану воды. Варя посмотрела на меня — быстро, внимательно, огромными серо-зелёными глазами.
— Лидия Андреевна, вы в порядке?
— Да, Варенька. Всё хорошо. Мужчины вышли покурить…
Я соврала. Улыбнулась. Выпила воды. Поставила стакан.
А внутри — пустота. Не боль — пустота.
Как комната, из которой вынесли всю мебель: стены на месте, потолок на месте, а жизни нет…
Ещё сегодня утром он целовал меня. Горячо. Жадно. Как целуют после разлуки, а не после двадцати лет на одной подушке.
Принёс завтрак в постель — яичницу с помидорами и кофе с корицей, как я люблю. Сидел рядом, пока я ела. Смотрел.
И я спросила: «Чего смотришь?»
А он ответил: «Просто. Красивая ты».
Красивая… За шесть часов до: «Я тебе изменил».
Потом мы достали альбом. Старые фотографии — Максим на горшке, Максим первый раз на велосипеде, Максим в школьной форме с огромным букетом, Максим на выпускном.
Мы смеялись, и тыкали пальцем, и вспоминали, как он в пять лет назвал воспитательницу «мамой» и потом неделю извинялся перед настоящей мамой, то есть мной.
Шесть часов назад. Другая жизнь…