— Что ты несёшь, Илья? — я услышала свой голос и не узнала его. — Ты с ума сошёл?
Он молчал. Стоял передо мной — тот же Илья, тот же разворот плеч, тот же парфюм, те же руки, которые минуту назад держали меня — и молчал.
И в этом молчании было больше правды, чем в любых словах.
— Это действительно правда? Ты… Ты меня предал?
Слово «предал» вышло из меня с трудом, как осколок из раны — медленно, с кровью, с болью. Я произнесла его, и сама не поверила. Как будто язык сказал одно, а мозг отказывался принимать.
Двадцать лет. Двадцать лет я засыпала рядом с этим человеком. Двадцать лет его ладонь лежала на моём шраме. Двадцать лет — «ты навсегда в моём сердце»…
И вот сейчас — сейчас, в день рождения нашего сына, в ресторане, под музыку, под которую мы только что танцевали — он говорит мне, что переспал с другой.
— Зачем? — я шептала, и шёпот давался мне тяжелее крика. — Зачем ты мне это говоришь сейчас? Здесь? В день рождения Максима? Зачем ты забираешь у меня этот вечер? Он был счастливым, Илья… Он был таким счастливым… Господи, как больно… Скажи, что это ложь! Я прошу тебя! Умоляю!
Я отступила от него — резко, всем телом, как отступают от огня, когда пламя вдруг выбрасывает язык в твою сторону. Он дёрнулся следом — перехватил мои запястья, сжал, не больно, но крепко, так, чтобы я не ушла.
— Ситуация серьёзная, Лида. Послушай меня… Она позвонила мне и сказала, что у неё задержка. Сегодня она была у врача…
Мир качнулся.
Пол ресторана поехал вправо, потолок — влево, и я почувствовала, как ноги перестали держать вес тела, как будто из-под меня выдернули не стул, а саму землю.
Задержка. У неё. Задержка.
У другой женщины. От моего мужа.
От человека, который сегодня утром принёс мне кофе в постель, поцеловал и сказал: «Доброе утро, моя девочка».
Моя девочка. Его девочка.
А у другой — задержка…
— Я не оправдываюсь, — говорил он, и каждое слово ложилось на меня, как земля на крышку гроба — тяжело, глухо, окончательно. — Да, я мерзавец. Не сдержался. Но это уже случилось, Лид. Случилось. И никакие слова не вернут назад. Поэтому я хочу задать тебе вопрос — сможем ли мы сохранить семью? Сможешь ли ты меня простить? Даже если она окажется беременной…
Простить.
Он произнёс это слово так, будто просил передать соль. Буднично. Деловито. Как параграф в договоре, который нужно подписать, прежде чем перейти к следующему пункту.
Я вырвала руки. Отошла на шаг. И положила ладонь туда, куда клала двадцать лет — на грудь. Туда, где сердце. Где шрам. Где его инициалы, которые я иногда находила в тонкой белой линии рубца — глупо, по-женски, как находят фигуры в облаках.