Болит…
Не в переносном смысле. Настоящая, физическая боль — тупая, давящая, как будто кто-то положил ладонь на моё сердце и сжал.
Я знала эту боль. Я чувствовала её в палате, когда отходила от наркоза и грудная клетка горела изнутри.
Только тогда боль была от скальпеля, который спасал мне жизнь…
А сейчас — от слов, которые её уничтожали.
— Болит… — я сказала это вслух, не ему, себе, — и прижала ладонь крепче. — Впервые за двадцать лет…
Он потянулся обнять меня — рефлекс, привычка, мышечная память. Но я оттолкнула его.
— Не трогай меня.
— Лид, выслушай…
— Я не знаю, что тебе сказать. Мне так больно, что тяжело говорить… Мне кажется, что я нахожусь в аду. Только в аду горит огонь, а здесь — холод. Внутри — лёд. И я не чувствую ничего, кроме этого льда, и он расползается, и я не знаю, как его остановить…
— Мне придётся признать ребёнка, — сказал он. — И помогать ей. Финансово. Но никакого интима больше не будет. Это произошло один раз. Были обстоятельства. Командировка, стресс, я не снимаю с себя вины, но…
— Обстоятельства, — я повторила это слово, и оно обожгло мне рот, как кипяток. — Ты двадцать лет ложился со мной в одну кровать. Двадцать лет целовал мой шрам. Двадцать лет клал руку мне на сердце и говорил, что я — единственная. И сейчас ты стоишь передо мной и объясняешь это обстоятельствами?
Я посмотрела на него — снизу вверх, как смотрела всегда, потому что он выше на голову, — и увидела человека, которого не знала.
Те же черты. Тот же подбородок, та же ямочка на левой щеке, тот же шрам на брови от хоккейной шайбы в пятнадцать лет. Всё — то же. И ничего — не то.
Он снова схватил меня за запястье. Я вырвалась — слёзы уже текли, горячие, злые, не те, которыми плачут от жалости, а те, которыми плачут, когда внутри всё рушится и ты не можешь это остановить.
— Я этим не горжусь. Мне жаль, что так вышло… Я очень дорожу тобой. Люблю тебя. Всё зависит от твоего решения — как скажешь, так и будет. Все люди ошибаются, Лид. Все люди оступаются… Я не идеальный. Никогда не был. Но я — твой. Был, есть и хочу быть. Если ты позволишь…
Если я позволю. Какое великодушие. Какая щедрость — предложить мне право решать, после того как решил за нас обоих. За нас троих — потому что Максим сидит за столом и ещё ничего не знает. Или уже знает? Он всегда всё чувствовал. Мы, тихие, всё замечаем. Просто молчим.
— Человек, который любит, не ставит перед выбором. Он не приходит с готовым списком условий. «Прими меня таким, но ребёнка я признаю, а ты прости». Это не любовь, Илья. Это торг. Ты торгуешься со мной, как на рынке. Только товар — наша семья. И цена — моё достоинство.