И у меня внутри поднялось что-то тёмное, горькое — не злость, не ненависть, а что-то хуже. Разочарование. Бездонное, как колодец без дна.
Не ответила.
Вторая вибрация.
«Пожалуйста, позвони… Хочу услышать твой голос…»
Голос. Мой голос. Который говорил ему каждый вечер «спокойной ночи, любимый» и каждое утро «доброе утро, моя жизнь». Который он слушал двадцать лет и от которого, видимо, устал. Захотел услышать другой. Помоложе. Поновее. Свежее.
Не ответила.
Третья вибрация.
«Что ты решила насчёт нас?»
Насчёт нас. Как деловое предложение. Как пункт в повестке дня. Решила — не решила. Да — нет. Галочка в нужной графе.
Телефон завибрировал — длинно, настойчиво. Звонок. Его имя на экране. Его лицо на фотографии. Та, с рыбалки. Где он смеётся и держит окуня, и Максим рядом, и Лакки лезет в кадр мокрой мордой.
Я смотрела на этот экран, на его смеющееся лицо, и не могла ни ответить, ни отключить. Как будто одно нажатие кнопки решало всё — и я не была готова решать.
Потом — рука сама нажала. Не сознание, не воля — рука. Мышечная память двадцати лет: он звонит — ты берёшь. Всегда. В любое время. В три часа ночи, в пять утра — неважно. Он звонит — ты берёшь.
— Нас больше нет… — сказала я. Ровно. Не тихо и не громко. Так, как произносят диагноз. — Это конец, Илья…
Тишина.
Одна секунда. Две.
Я нажала отбой.
Положила телефон экраном вниз. Легла обратно. И сделала то, чего не делала двадцать лет.
Сняла обручальное кольцо…
Оно не хотело сниматься — застряло на суставе, как будто палец раздулся от слёз, как будто двадцать лет оно вросло в кожу и стало частью тела.
Я крутила его, тянула, дула на палец — и оно наконец соскользнуло. С тихим звуком. Почти неслышным. Но мне показалось — этот звук заполнил всю комнату.
Золотое колечко лежало на моей ладони. Маленькое. Невесомое. Странно — столько весит, пока носишь. А снимешь — и ничего. Граммы.
Я открыла шкатулку на тумбочке. Ту самую, где лежала записка Максима: «Мам, я мужик. Справлюсь» и его первый молочный зуб.
И засушенная ромашка с нашего первого с Ильёй свидания, когда он нарвал мне букет на клумбе возле подъезда и сказал: «Извини, на розы денег нет, но эти — от души».
Положила кольцо рядом с ромашкой. Закрыла крышку.
Двадцать лет на пальце. Двадцать лет — ни разу не снимала. Ни в душе, ни на работе, ни в больнице.
Я подняла руку. Посмотрела на палец — белая полоска, вмятина, след. Двадцать лет оставляют след. На коже. На сердце. На всём.
Лакки поднял голову. Вздохнул. И положил морду обратно на лапы.
Мы остались вдвоём в тёмной комнате, на кровати, которая ещё пахла мужчиной, которого я любила. Которого я, наверное, всё ещё любила.