Не постановочный — настоящий.
Кто-то из друзей поймал момент, и вот он, навечно: его губы в сантиметре от моих, мороженое тает, вишня в волосах, и весь мир — наш…
Я закрыла галерею. Быстро. Как захлопывают книгу, от которой слишком больно.
Не могу ему написать. Не хочу видеть. Не хочу слышать. Каждая мысль о нём — как прикосновение к ожогу: рефлекторно отдёргиваешь, но след остаётся.
Открыла мессенджер. Пальцы набрали сами:
«Максим, нужно поговорить… Давай в кафе возле института, после учёбы…»
Ответ — через минуту:
«Конечно! Через час заканчиваю. Всё ок, мам?»
Всё ок. Нет, сынок. Ничего не ок. Но я не знаю, как написать это в сообщении. Не знаю, какими буквами это складывается.
«Да, всё нормально. Просто соскучилась.»
Враньё. Святое, материнское враньё, чтобы он не волновался. Чтобы дослушал лекцию. Чтобы дожил до кафе, не сорвавшись домой на полной скорости, потому что знаю своего сына — если почувствует, что мне плохо, бросит всё и примчится.
Я вышла из ванной. Коридор. И — Лакки.
Он лежал у входной двери. На тапочках Максима — больших, серых, вытоптанных до дыр, которые Максим не выбрасывал, потому что «мам, они уже под мою стопу подстроились, это как второй позвоночник». Лакки положил морду на эти тапочки и смотрел на дверь. Ждал.
Каждый день. С утра, как только Максим уходил, Лакки ложился ровно на это место и ждал. Не скулил, не лаял — просто лежал и смотрел. Уши — чуть приподняты, нос — к щели под дверью, как будто вынюхивал знакомый запах на лестничной клетке. И хвост — неподвижный всё время ожидания, а потом, за полчаса до возвращения, начинал мерно постукивать по полу. Тук. Тук. Тук. Как часы. Как сердцебиение.
Откуда он знал? Как определял время — без часов, без расписания, без звонков? Я читала, что собаки чувствуют убывание запаха хозяина в квартире и по концентрации определяют, сколько осталось до возвращения. Красивая теория.
Но я думаю проще: он просто любил. А любовь — она не ошибается. Она всегда знает, когда её человек рядом.
Люди так не умеют. Люди врут, предают, путают любовь с привычкой и привычку — с любовью. А Лакки — он лежит на тапочках и ждёт. Честно. Без условий. Без «обстоятельств» и «командировок».
Я присела рядом. Провела ладонью по его золотистой шерстке.
— Ну что, малыш, пошли проведаем Максима?
Лакки вскочил мгновенно, как будто его подбросили пружиной. Хвост заходил с такой скоростью, что зад ходил ходуном, и он закрутился вокруг меня, и ткнулся носом мне в колено, и посмотрел — снизу вверх, карими, блестящими, вопросительно-восторженными — «Максим? Ты сказала Максим? Мы идём к Максиму?!»