Максим засмеялся. Подхватил пакеты. Пошёл вперёд — на полшага, чуть левее, прикрывая от дороги.
Мы завернули за угол.
И внезапно я увидела их…
Двое.
Мужчины.
Тёмные силуэты в свете фонаря…
Один — крупный, в спортивной куртке. Второй — худой, в капюшоне. Они стояли у стены дома и смотрели на нас. Не случайно — целенаправленно. Ждали.
Крупный шагнул вперёд. Посмотрел на меня. Потом — на Максима. И сказал второму, через плечо:
— Это она?
Худой кивнул.
— Она. Тебе привет от Анастасии. Просила передать, что всё будет так, как решила она…
Максим опустил пакеты. Медленно. Аккуратно. Поставил на асфальт. Выпрямился. И шагнул вперёд — загораживая меня.
— Максим, не надо!!! Пожалуйста!
Он не обернулся. Только чуть отвёл руку назад — ладонь раскрыта, пальцы растопырены. Жест, который означал одно: стой за мной. Не двигайся. Я здесь.
Их двое. Он один. У крупного — кастет. У худого — я увидела слишком поздно, в последний момент, когда свет фонаря скользнул по лезвию — нож.
Короткий. Тусклый.
Самый страшный предмет, который я видела в жизни.
А дальше случилось то, что я никогда не смогу забыть…
ГЛАВА 5
ГЛАВА 5
Илья
Её фотография всегда стоит на столе.
Справа от монитора, слева от стакана с ручками.
Рамка — деревянная, простая, без завитков и украшений.
Лида подарила на годовщину. Сказала: «Чтобы мы всегда были рядом с тобой. Даже когда ты работаешь».
На фото — она и Максим. Ему пять. Он стоит в моей хирургической шапочке — зелёной, мятой, на три размера больше, съехавшей ему на глаза. На шее — стетоскоп. Настоящий, мой, рабочий. Макс стянул его с вешалки, когда думал, что я не вижу, — надел на шею, нахмурился по-докторски и приложил мембрану к плюшевому медведю. Прижал. Замер. Закрыл глаза — точно как я на операции. И спросил, не открывая: «Пап, а у медведей сердце быстрее стучит или медленнее? Они же большие. Значит, сердце тоже большое».
А Лида рядом — такая красивая, такая настоящая…
С убранными в хвост волосами, в моём халате, который ей до колен. Смеётся. Обнимает Макса одной рукой, другой — показывает мне язык, потому что я фотографирую, а она не накрашена и «выглядит как чучело».
Она никогда не выглядела как чучело. Ни одного дня за двадцать лет.
Я смотрю на эту фотографию каждый день. Каждый. Прихожу в кабинет, сажусь, включаю компьютер — и первое, что вижу: они. Мои. Единственные.
Сегодня — смотрю и не могу улыбнуться. Как будто мышцы лица забыли, как это делается. Как будто та часть меня, которая умела радоваться, отмерла. Ампутирована. Четыре дня назад, в ресторане, когда я произнёс слова, которые нельзя было произносить.